Иванов-Петров Александр (ivanov_petrov) wrote,
Иванов-Петров Александр
ivanov_petrov

Великолепная книга Койре

о мистиках 16 века. "Мистики, спиритуалисты, алхимики Германии XVI века". То есть масса мест вызывает возражения, и кажется, что где-то плоско, а где и рвётся, но по сравнению с рядовыми работами прочих авторов - великолепно. Где и развернуться страсти Койре показывать людей как идеи, как не в 16 веке, когда идеи живыми ходили по земле, их гнали и били, они убегали, лечили ребра и вновь высказывались. В книге почти нет внешнего фона - "реалий", и тем она реальнее, что те же вопросы сейчас просто жиром заросли, а отдери верхнее - вот так же пойдут голосить по дорогам вечную правду, у каждого свою.

Можно что угодно о них думать, об этих людях, но есть у них потрясающее качество, у этих оголтелых мистиков, которые жили пятьсот лет назад. Они были серьезны и верили в то, что говорили.

Из словарей
(Schwenkfeld, 1490-1561) Швенкфельд, Каспар - основатель названной по его имени секты Швенкфельдианеров, шлезвигский дворянин из древнего рода фон Оссиг; Презирая все внешнее — книжность, обряды, — он признавал единственной нормой веры и жизни непосредственное внутреннее просветление души, ощущение в себе Христа. Свое учение он изложил в "Bekandtnus und Rechenschaft von den Hauptpunkten des christ. Glaubens" (1547). Изгнанный в 1528 г. из отечества, он странствовал, избегая не раз преследований, в Швабии по Рейну. После его смерти образовались в Силезии общины, следовавшие его учению. После жестоких преследований они в 1733 г. нашли приют в Северной Америке, где, по-видимому, и до сих пор имеют свое духовенство и свои молельни.

Из Койре
----- Каспар Швенкфельд, душа уникальной и чистой религиозности, младший современник Лютера, который оказал на него сильное влияние, "привел к Евангелию", недолго оставался лютеранином. Для него, как для Франка и для многих других, Лютер сошел с того пути, который сам проложил. Вместо того, чтобы основать евангельскую общину, лютеранская Реформация выродилась в политически-религиозное движение, а Лютер дошел до того, что восстановил большую часть им же побежденного и отброшенного. Свобода христианина, свободная евангелическая набожность, поклонение Богу "по духу и по истине" словно сошли на нет; лютеранское христианство снова было ввергнуто в рабство закона (Knechtschaft flir dem Gesetze), религия духа обернулась идолопоклонством буквы.

Каспар Швенкфельд — мирянин, самоучка, дилетант — был, как то нередко говорят, жалким теологом18. Когда он упрямо утверждал, что Христос никоим образом не является "тварью", то не желал ли он в действительности просто сохранить единство личности Христа в абсолютной форме, избежать всякого дуофизитства? Христос должен быть истинной личностью, живой, реальной, единой, иначе ему не исполнить роли спасителя, не спасти нас. А потому, считал Швенкфельд, нельзя признавать за ним никакого несовершенства, никакого смешения, никакого разделения его божественности и его человечности. Он был целиком "божествен" и "нетварен"

И еще одна ересь, наихудшая: Каспар Швенкфельд поставил в зависимость от веры не только спасение, но и действительность участия в таинствах, причем от веры не только верующего, но и священнослужителя. Очевидное доказательство того, что под "верой" он понимал нечто совсем иное, нежели Лютер и прежде всего лютеране.

Интересно, что Швенкфельд, кажется, никогда всерьез не ставил вопроса о других, о проклятых. Зееберг справедливо замечает, что учение Швенкфельда о предопределении многим напоминает доктрину Кальвина, хотя у первого нет и следа decretum horribile. Бог так добр!

Все эти вопросы бессмысленны для Швенкфельда, так как религиозные проблемы ставятся им в совершенно иных терминах, чем Лютером или Кальвином. Мирная и чистая душа, он никогда не чувствовал, наподобие Лютера, непреодолимой силы греха — "го жало никогда в нем не горело. Еще менее ведом ему страх Божий. Его Бог более схож с добрым Богом Цвингли, чем с ужасающим Господом Лютера.

В действительности Каспар Швенкфельд желал чего-то совсем иного, нежели большинство его современников. Спасением он называет не "избавление", но обожение, theosis. Обожение человека — вот для него конечная цель Бога.

Швенкфельд развивает довольно странную теорию о личности и плоти Христовой. Эта теория казалась некоторым историкам (таким, как Экке, Эрбкам, Баур) едва заслуживающей упоминания при изложении воззрений силезского реформатора. Тем не менее, она не только сыграла чрезвычайно важную роль в спорах того времени, но кажется нам даже ключевой и центральной в учении Швенкфельда.

Аргументы Швенкфельда довольно простые: Христос, как мы уже видели, не является тварью; следовательно, у него нет и быть не может плоти, сравнимой с нашей — он имматериален, но в то же самое время не является чистым духом.

Из словарей
Франк Себастьян (1499–1542) - В 1528 отказался от духовного сана и примкнул к анабаптистам. В эпоху реакции, последовавшей за подавлением Крестьянской войны 1524–26, развивал взгляды, проникнутые глубоким сочувствием к народу; подвергался постоянным преследованиям со стороны как католического, так и лютеранского лагерей.

Из Койре
------------Среди "работников первого часа", образовавших вокруг Лютера первый штурмовой батальон, поднявшийся в атаку на католическую церковь, но сразу отошедших от него, сформировавших первые группы "диссидентов", стоило одержать победу, — среди всех этих Денков, Хетцеров, Карлштадтов, Швенкфельдов, никто не представляет такого интереса, как знаменитый Erzketzer и Schwarmer, Себастьян Франк из Вёрда

Среди фанатиков, пророков, основателей сект и "религий" он является, можно сказать, единственным разумным человеком. Единственным терпимым, единственным, кто не осыпает своих противников жестокой бранью, не призывает божьего проклятия на их головы, единственным, кто остается человечным.

Что, впрочем, никому не пришлось по вкусу. Желая сохранить хладнокровие, остаться "над схваткой", он заслужил лишь всеобщую ненависть. Хулимый, преследуемый, повсюду гонимый — в Ульме, в Штутгарте, в Страсбурге — он ведет скитальческую (и недолгую) жизнь в нужде. Сражается, пишет, публикует сам бесчисленные компиляции, предназначенные для того, чтобы "открыть глаза христианскому народу".

измученный, но не побежденный, он отдает усталую душу своему беспристрастному Богу в возрасте сорока трех лет

Себастьян Франк был одинок в свою эпоху. На самом деле он никогда не был лютеранином. Кажется, он вообще никогда не задавался вопросами о грехе и спасении наподобие Лютера, вернее, они никогда не ставились им сходным образом. В реформационном движении он искал одухотворения религиозной и моральной жизни. Ее нужно освободить от всех пут и препятствующих ей догматических, церковных и социальных форм, поскольку они, с его точки зрения, препятствуют свободному развитию. Религиозная жизнь для него не отделима от моральной и ей не противопоставляется. Конечно, он не чувствовал всей грандиозности концепции Лютера и никогда не переживал его трагедии и его отчаяния

"Первый человек Нового времени" — так назвал его Дильтей. В отличие от своих современников он не homo religiosus, равно как не человек действия или чистого мышления.

Бесконечность Бога предполагает для Франка любопытную и довольно важную доктрину относительности всех конкретных форм религии. Все они несовершенны, поскольку все суть экстериоризации духа; все они по необходимости временны; все представляют Бога не таким, как он есть, но таким, как он является человеку, то есть как его представляет себе временный и плотский человек в данных исторических условиях. В человеческом представлении и познании все относительно: каков человек, каков народ — таков и Бог. Реально Бог познаваем лишь в духе, и, как говорил еще Тамер, лишь в духе преклоняются истине. А потому никакая буква, никакая форма не дает адекватного выражения духа.

Искупление едва ли может быть понято как уникальный исторический факт. Следует ли полагать, будто Бог был взаправду разгневан и ему требуются жертвоприношения, чтобы утихомирить этот гнев? Какая нелепица! Бог добр, он есть любовь, он нас всегда любит и любил. Он наделяет нас благодатью, любовью, светом. Он самого себя отдает нашей ищущей душе.

Как из факта интеллектуальной веры в реальность исторического факта вывести спасение? Верование, которое морально нас не преобразует, оставляет без изменений нашу моральную личность, будет "зачтено" нам ревнивым Богом, "освобождающим" нас от покаяния, поскольку он "довольствовался" страданиями и смертью невинного? Тут сколько слов, столько лжи и столько же богохульства. И для того, чтобы защитить такое учение, чтобы восстановить рационалистическую догматику (хотя с разумом она не имеет ничего общего), Лютер хочет восстановить церковь, где плоть воздействует на дух, где вновь совершаются жертвоприношения, где божественное откровение ограничивается и сжимается до буквы Писания?

Для Франка идея церкви утратила всякую значимость. Бог непосредственно воздействует на душу, а потому чуть ли не богохульством является стремление привязать его действие к священным дарам.

Истина одна, заблуждений много. Дух един, и истинная религия, религия духа и истины, тоже одна. Религий, напротив, множество, и все они противоречат друг другу, становясь "ересями". Религии принадлежат "миру", они являются детьми Адама.

Fides ex auditu, говорят лютеране, забывая, что "слух" есть внутренний акт души, а не внешнее действие тела, а потому они учреждают новое жертвоприношение, а именно, жертвоприношение проповеди. Но разве буква действенна? Разве эти новые фарисеи и евреи, эти Schri?gelehrten, делаются от того добрыми христианами?

Поэтому зло есть неудавшаяся попытка, ein unnutzes Conat, в основании которой лежит заблуждение. Но это не ошибочное учение, не ошибка по незнанию. Это моральное заблуждение, ложное действие воли. Вот почему спасти нас может только воля.

Единственное утешение бедного философа в том, что, вопреки всему, дух вечен и вечно Бог будет открываться людям, предлагать им сокровища своей доброты, любви и благодати. Всегда были люди, чью душу освещал божественный свет, люди, которые поклонялись Богу в духе и в истине. Их всегда преследовали, казнили и травили, как и самого Христа. Но всегда они образовывали ту невидимую церковь, о которой речь шла выше.

Благородна фигура этого человека — изолированного, потерянного, чуждого борьбе партий, все устремления которого сводились к беспристрастности, (unparteiisch), присущей и его Богу. Ему удавалось быть таким — одному из первых апостолов религиозной терпимости и свободы духа. Не принадлежащий ни к какой партии, одинокий, непонятый, он все же оказал влияние в Германии и Нидерландах, и еще долгое время, вплоть до XYII века, его работы — "Историческая Библия", "Парадоксы" — читались, издавались и распространялись среди "спиритуалистов". Я думаю, что их читал Беме, знал Спиноза, а Вейгель почерпнул из них многие из своих трудов.

Из словарей
Филип Ауреол Теофраст Бомбаст фон Гогенхайм (Парацельс) 1493-1541
В 1526 г. приобрел право бюргера в Страсбурге, а в 1527 г. по протекции известного книгоиздателя Иоганна Фробена стал городским врачом Базеля. В Базельском университете он читал курс медицины на немецком языке, что было вызовом всей университетской традиции, обязывавшей преподавать только на латыни. В 1528 г., в результате конфликта с городскими властями, Парацельс переехал в Кольмар. В это время был почти на 10 лет отлучён от академии.
После непродолжительного пребывания в Аугсбурге и Регенсбурге перебрался в Санкт-Галлен и в начале 1531 г. закончил здесь многолетний труд о происхождении и протекании болезней «Парамирум» (1562 г.). В 1533 г. он остановился в Филлахе, где написал «Лабиринт заблуждающихся медиков» (1553 г.) и «Хронику Каринтии» (1575 г.).

Из Койре
------------мало было тех, кто познал бы и столь великое восхищение и столь же беспощадную ненависть, чем этот озадачивающий персонаж; немного было людей, о творчестве и мысли которых мы знаем так мало

Кем был этот гениальный бродяга? Глубокомысленным ученым, заложившим в борьбе с аристотелевской физикой и классической медициной основы современной экспериментальной медицины? Предтечей рациональной науки XIX века? Гениальным эрудитом-медиком или невежественным шарлатаном, суеверным торговцем снадобьем от всех болезней, астрологом, магом, изготовителем золота и т.п.? Одним из величайших мыслителей Ренессанса или отсталым наследником средневековой мистики, человеком "готики"?

Все эти мнения встречаются в обширной литературе о Парацельсе, не считая даже писаний всякого рода теософов и оккультистов, видящих в Парацельсе одного из своих великих учителей, адепта тайной науки, пытающихся показать тождество его учения с доктринами "индийских мудрецов-философов". Единственное, чего мы не найдем, так это пунктуального и терпеливого анализа его идей, мира, в котором он жил, мира идей, в котором развивалась его мысль. Конечно, мы не претендуем на то, чтобы несколько нижеследующих страниц заменили отсутствующую монографию; это лишь поспешный набросок его Weltanschauung. В равной мере мы отказываемся здесь от какого бы то ни было рассмотрения источников и влияний, как и от установления связей, проведения параллелей

Когда речь идет об изучении мысли, которая уже не является нашей, самое сложное — и самое необходимое — это, как замечательно выразился великий историк, не столько стремиться понять то, чего мы не знаем (и что знал рассматриваемый мыслитель), сколько забыть то, что мы знаем (либо думаем, будто знаем). Нередко, добавим от себя, требуется не только забыть истины, сделавшиеся составной частью нашего мышления, но даже принять некоторые модусы, категории или по меньшей мере, метафизические принципы, которые для людей ушедшей эпохи были столь же значимы, как для нас принципы математической физики или данные астрономии

Он страстно боролся с медицинской наукой своего времени и провозглашал ценность и необходимость "опыта"; но столь восхваляемый им опыт не имел ничего общего с сегодняшним пониманием опыта.

Конечно, он был образован и даже получил в Вероне титул доктора медицины

Не из патриотизма и не в силу убеждений человека Нового времени он отказался в своих трудах от латыни и перешел на аллеманский диалект — он попросту и не мог иначе, ведь его слушатели и последователи плохо знали латынь

Парацельс является одним из самых любопытных авантюристов в истории человеческой мысли. Избыточная, даже сверхизбыточная фантазия, страсть к познанию и жгучий интерес к миру, к конкретной, живой реальности, воплотились в его гении — варварском, но все же гении, — и распад средневековой науки вызвал у него возрождение и оживление самых примитивных предрассудков более, чем у кого-либо из его современников.

Не в книгах и не в доктринах философов-классиков обрел Парацельс свое "чувство природы"; не стоицизм, не каббала, не неоплатонизм Флорентийской Академии были истоками его "философии"; элементы он искал не у Пико де ла Мирандолы, не у Рейхлина или у Агриппы Неттесгеймского, хотя, конечно, книги, традиции, доктрины — все они использовались им для развертывания собственного образа мира. Этот неотступно преследующий его образ мира он находит прежде всего в самом себе

Для Парацельса, и тут он лишь сын своего времени, природа не представляет собой ни системы законов, ни системы тел, управляемых законами. Природа — это та жизненная и магическая сила, которая непрерывно творит, созидает и бросает в мир своих детей. Природа все может, ибо она есть все, и все, что происходит и сотворяется в мире — это природа и продукт природы". Природа сравнима с человеком, с тем бьющим изнутри ключом, который вызывает в нашей душе мысли, желания, образы.

Парацельс не идеалист; он настолько не идеалист, что для него отношение души к своему телу, или "дому"", к внешнему обиталищу внутренней силы (принципа) представляет собой самое всеобщее отношение. Нет внешнего без внутреннего, нет "тела" без "души"; но равным образом нет души без тела, внутреннего без внешнего.

в XVI веке магия была наукой, а привидения — фактами опыта

Истинная наука не может отрицать установленных фактов. Она должна их объяснять43. Здравая философия показывает поэтому, что гномы, саламандры и эльфы не являются, как то часто полагают, существами, сравнимыми с человеком: это существа одноэлементные.

Имеются другие существа, тела которых состоят из двух элементов. Колдуны пользуются этими духами, или элементарными существами, коих не следует путать с демонами. Последние суть падшие ангелы, в то время как духи природы наделены совсем другой сущностью. Они не согрешили, а потому и не прокляты. Им не требуется спасения, но и бессмертие им не уготовано. В отличие от демонов, их не нужно бояться, хотя и доверять им не стоит: они любят играть с людьми всякие шутки.

Если бы мы обладали достаточно сильным воображением, то могли бы целиком и полностью изменить вид и внешнюю форму нашего тела, подобно тому, как мы меняем выражение нашего лица, которое отражает форму, запечатленную душой посредством воображения и воли (либо воли к воображению, либо воображения воли). Заметим, что нельзя смешивать воображение и фантазию: у последней нет никакого могущества, ее образы растекаются по нашему уму без глубоких связей и друг с другом, и с нами самими. У фантазии нет природного фундамента

Однако нужно воздерживаться от смешения природы вообще с физическим миром. Действительно, Бог всегда производил мир и никогда не был Богом невыраженным, но конкретная природа преходяща, этот мир является лишь временным. Будучи тварным, он исчезнет. Грядет мир иной, но он уже не будет тем же самым. Этот реальный мир является лишь вторичным продуктом вечной деятельности Бога.

Не имеющая себе равных сила Mysterium Magnum, эта творческая и материализующая мощь, разделяется на отдельные силы. Великое таинство сепарации" выявляет три главных силы, составляющие мир и его элементы: Sulphur, Mercurius, Sal.
Еще одна ступень сепарации — это конденсация, коагуляция, когда единый элемент разделяется, наконец, на четыре классических элемента аристотелевской физики — на землю и воду, воздух и огонь". Первоначальное единство все более дифференцируется; четыре элемента и три первоначальных силы, образующие элементы, воплощаются во множество сущих, дают рождение телам, и, наконец, человеку. Эти могущественные силы ведут борьбу друг с другом, и в этой борьбе господство одной или другой из них объясняет реальное разнообразие существ

Мы ограничимся рассмотрением алхимии у Парацельса, так как она является составной частью его учения и так как она была (в значительно большей, чем это признано, мере) элементом интеллектуального универсума, общепризнанным верованием на протяжении всей эпохи Возрождения. Алхимическая философия в том виде, в каком она предстает в парацельсовских книгах, с первого взгляда выглядит как род органицистского динамизма, как своеобразный эволюционизм, как монистическая доктрина и, что чрезвычайно интересно, но и приводит в замешательство, — как доктрина восходящей, а не нисходящей эволюции (в отличие от только что нами рассмотренной).

Трансмутация металлов — это лишь один момент, пусть важный, но не центральный, в алхимической доктрине. Если на практике именно это деяние занимало труды и досуг алхимиков, то не стоит полагать (как это слишком часто делают) всю алхимию только поиском изготовления золота. Парацельс, среди многих прочих, вообще этим не занимался

Вдобавок, материальная Вселенная целиком представляет собой, как мы видели, воплощение и "коагуляцию" elementum. Вся материальная Вселенная выражает astrum. Выражает, кстати, скверно, потому и эволюционирует: живой зародыш Вселенной последовательно реализуется во времени, что влечет за собою сосуществование различных ступеней. Этим объясняется множественность металлов, этапов металлической эволюции. Действительно, динамическая потенция не может реализоваться иначе, чем воплощаясь в материю. Значит, она может находить материю в большем или меньшем количестве, а ее "добродетель" воплощается в ней более или менее адекватно.

Металлы делают то же самое, что и все существа во Вселенной: они эволюционируют, ибо они живут, поскольку любое живое существо является одновременно тем, чем оно еще не является, а не является оно тем, чем, по сути, является. ...А процесс духовного возрождения — разве это не алхимический процесс? Не преобразуется ли грубое тело с помощью magisterium духа в духовное тело, а наша душа не проходит по тем же стадиям разжижения, очищения и преображения — как и материя, как весь мир? Мы подчеркиваем эту аналогию, поскольку она особенно характерна для всей этой школы мышления: тут все одушевлено верой в то, что процессы внешнего мира, мира физического, лишь повторяют и символизируют душевные процессы.

Христианская алхимия всегда держалась тех же принципов — органической эволюции, аналогии как способа рассуждения, доктрины микрокосма, и всегда пыталась своими символами показать (или скрыть) последнее тождество природы и духа, эволюции мира и человека.

Органицистская концепция мира и эволюции с трудом укладывается в рамки логики. Идея зародыша содержит в себе круг — порочный круг для мысли, которая не в силах его постичь, но который играючи разрешает жизнь.

Непонятно, откуда приходят грех и зло, откуда необходимость покаяния и очищения.
Первое решение связано с неведением. Очевидно, что зло существует повсюду, что все вещи имеют в "основании" добро или зло, что есть качества хорошие и качества плохие, зловредные. Все вещи по своей природе хороши или плохи — люди, растения, животные. Добро и зло имеются и в небесах, и в astra. Но откуда они берутся? Парацельс этого не знает и приходит к печальному выводу: "Но откуда Бог взял добро и зло, сего он не дал знать человекам"

Затем следует решение, которое ближе всего подходит к традиционным теориям зла как отрицания, хотя им и не тождественно. Из только что отмеченного факта, а именно, из того, что повсюду есть зло и добро, что зло во всем и в каждой вещи, легко прийти к воззрению, что зло присуще самому бытию тварных вещей, что оно образует составной элемент тварного и конечного бытия. ...И если зло кажется тождественным с ничто (это подтвердило бы начальную посылку о вещах, состоящих из добра и зла), то утешает знание о том, что зло несет в себе и средство против него самого, ибо оно есть ничто.

Решение не слишком удовлетворительное, поскольку здесь предполагается то ли, что все должно снова начаться, то ли наоборот, что и начинаться не должно было. И Парацельс набрасывает третье решение, наделенное тем преимуществом, что оно согласуется с его медицинскими теориями, с его учением о болезнях. • Что такое зло, можно ли говорить о зле вообще? Зло для одного является благом для другого. ...Зло не в субстанциях — сами по себе все они хороши — но в их отношении с другими. Зло есть результат несогласия, беспорядка, дисгармонии. Различные силы, составляющие существа, — сами по себе благие — ведут междоусобную борьбу, производя тем самым болезни, страдания, смерть.

Тем самым зло сводится к неупорядоченной оппозиции сил. Зло никак не является неким бытием, а потому можно, восстановив порядок, замыслить уничтожение зла.

Падение Люцифера превращает божий мир в ад, а потому на место двухэтажного бытия — видимого и невидимого — у Парацельса ставится образ трех миров: ада, рая и нашего мира, посредника между ними. Такое опосредование, разумеется, бытийно, а не пространственно, поскольку все три мира соразмерны. Тройственности мира соответствует тройственность (троякость) в человеке. Человеческая жизнь тройственна.

Имеется также факт порчи всей материи в целом. ...И тут все объясняется падением. Оно заключается в обособлении, в индивидуальном эгоизме существ и сил. Всякое сущее — животное, металл, материя или сила — жаждет для себя всего, хочет изолироваться, сохранить свое бытие для себя и своих потенций, захватить для себя приходящее свыше. Отсюда сопротивление материи дуновению духа, ее проницающего; отсюда вообще сопротивление всех низших существ высшим, отказ служить их средством выражения, воплощения. Поэтому жизнь, развитие всякого "зародыша", сталкивается с сопротивлением в себе самой, и с ним она должна сражаться. Это подлинная причина зла: падениеобособление, источник борьбы и войны, страдания, зла, болезней, мира грубых, непроницаемых и эгоистических тел. К счастью, этот "мир" временен. В "сердцевине" его смерть, и он умрет, как умирает и исчезает всякая земная жизнь

Но Парацельс все же не решается видеть в творении и жизни лишь эпизод — по существу, абсурдный — в ритме круговорота ведущий к исходному пункту. Ничто порожденное таинством эманации не вернется затем в лоно таким, каким оно было "прежде".

Из того, что есть или было, ничто не может исчезнуть; сохранятся даже хрупкие и эфемерные цветы — они восстанут из мертвых в вечном преображении

Это преображение, это обожение Вселенной уже началось, Христос тому доказательство. Он восстал из мертвых, он оделся в духовное тело, символ преображения мира. Разве это таинство не сопровождает нас всякий день во время евхаристии? Причащаясь, не питаемы ли мы верою? Разве не принимаем участия в этом восстании из мертвых, в преображении? Поэтому, если мир, пройдя свой цикл, рассыплется в ничто,' если все вышедшее из prima materia elementorum в нее возвратится, a materia sacramentorum вернется в Бога, то существа, преобразившиеся здесь в духовные тела, тоже останутся103. Чрез них и в них, через человека и в человеке навечно сохранится весь мир. Исчезнут лишь разделение и все пришедшее из небытия

Богословская доктрина Парацельса превосходно сочетается с его общей концепцией мира. Ее вершиной является концепция человека как абсолютного центра Вселенной, книги, ab aetemo содержащей в себе все чудеса и сущности творения, работника, задачей которого является именно их обнаружение и осуществление.

ух, вера (вера-потенция, воображение) ведут к спасению или к проклятию человека, согласно тому, верит ли он в Бога, в дьявола или в природу.

Любопытное учение, конечно, путаное. Смесь мистики, магии, алхимии. И все же прекрасное, ибо представляет честное усилие видеть мир в Боге, Бога в мире, увидеть человека, причастного к тому и к другому и "разумеющего" их.

Учение к тому же весьма влиятельное. Через Беме, Вейгеля и других оно стало основанием всего теософского движения наших дней — движения, важность которого не может недооцениваться историком идей.

Многие парадоксальные положения при ближайшем рассмотрении оказываются банальным выражением общих мест древней или новой схоластики. Это, кстати, факт общего значения: оригинальность немецкой мистики, парадоксальность доктрин и их новизна иной раз — или даже зачастую — проистекают лишь из того, что они по-немецки написаны. Эти черты заметно ослабевают, стоит нам по латинской формуле оценить их истинное значение



--------------------------
здесь заканчивается половина книги, посвященная предшественникам главного ее героя - Валентина Вейгеля.
Tags: books6, science4
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 8 comments