Иванов-Петров Александр (ivanov_petrov) wrote,
Иванов-Петров Александр
ivanov_petrov

Флек 3


"Каждому стилю мышления соответствует круг его следствий или практических применений. Всякая мысль может быть использована. Подтвержденные или отброшенные гипотезы стимулируют мыслительную активность. Поэтому верификация так же связана со стилем мышления, как выдвижение гипотез. Навязываемый ход мысли, мыслительные навыки или, по крайней мере, настороженность по отношению к иному образу мысли, отличному от данного — все это способствует установлению гармонии между стилем мышления и его практическим применением.

Икскюль (в известной мере) видит проблему субъективной обусловленности картины мира следующим образом: «Физика со своей верой в абсолютное существование объективного мира зашла в полный тупик». «В отличие от физики, биология утверждает, что существует столько миров, сколько познающих субъектов, что каждый мир — это мир явлений, который может быть понят только в связи с субъектом». (Uexkull J. von. Theoretische Biologie. Berlin, 1928, SS. 30, 61). Но далее он пишет: «Вселенная состоит из субъектов, каждый из которых живет в своем мире, и эти миры сочетаются посредством единых функциональных кругов в единую целостность». (S. 61). Значит ли это, что существует вселенная и единая целостность, которые не являются субъективными?

… вокруг каждого мыслительного образования (Denkgebilde), будь то догмат веры, научная идея или художественный замысел, образуется узкий эзотерический круг и более широкий экзотерический круг участников мыслительного коллектива. Мыслительный коллектив складывается из большого числа таких кругов, которые могут пересекаться. Индивид может принадлежать нескольким экзотерическим кругам, а также небольшому числу эзотерических кругов, возможно к единственному кругу. Существует иерархия степеней посвящения в эту эзотерику, множество нитей связывают и эти различные степени, и различные круги. Экзотерический круг включается в данную мыслительную структуру только при посредничестве эзотерического круга. Связь большинства членов мыслительного коллектива со структурой мысли (Denkgebilde), соответствующей стилю мышления (Gebilde des Denkstiles), основана, таким образом, на доверии к посвященным. Но и эти посвященные не вполне независимы: сознательно или бессознательно они испытывают зависимость от «общественного мнения», т. е. от суждений экзотерического круга.

На определенной стадии мыслительные навыки и нормы приобретают статус очевидности, воспринимаются как единственно возможные, как нечто такое, над чем не следует задумываться. Они даже могут восприниматься как нечто сверхъестественное, выступать как догмы, аксиомы, а не просто полезные соглашения. В этой связи было бы интересно сопоставить историю науки с историей спорта (от политеистического античного общества до физкультуры, имеющей гигиеническую направленность в наше время).

Сравнивая стили мышления, мы тотчас замечаем, что различия между ними могут быть меньшими и большими. Например, различие между стилями мышления физиков и биологов не так уж велики, если только последние не стоят на позиции витализма. Гораздо больше различий между стилями мышления физиков и филологов, еще большая разница между стилем мышления современного европейского врача и специалиста по китайской медицине или мистика Каббалы. Можно говорить о нюансах стиля, о вариативности стилей, о различных стилях. Но построение исчерпывающей теории стилей мышления не может быть задачей этой книги. Здесь хотелось бы только указать на некоторые особенности межколлективной коммуникации стилей. Чем больше различие между двумя стилями мышления, тем более заторможена коммуникация идей между ними.

Отдельные факты и понятия, фигурирующие в рамках чужого стиля мышления, считаются выдумками, которые не следует принимать в расчет (например, «факты спиритизма» именно так расцениваются учеными-естествоиспытателями) ; впрочем, здесь многое зависит оттого, насколько далеки стили мышления друг от друга; если же мыслительные коллективы не слишком разнятся, то понятия и факты одного стиля мышления претерпевают переистолкование в рамках другого, они как бы переводятся на иной язык и только так могут быть восприняты соответствующим мыслительным коллективом (например-, факты спиритизма — теологами). Так современная наука восприняла многие факты алхимии. Так здравый смысл, воплощающий в себе мыслительный коллектив обыденной жизни, становится универсальным гарантом взаимопонимания специализированных мыслительных коллективов.

///Тут есть возможность понять здравый смысл как площадку общего образования. Свести его к школе и выделив разные уровни стилей – понять механизмы формирования именно научных стилей как зависящих от институтов образования///

Гораздо чаще бывает, что один и тот же человек является участником нескольких, сильно отли чающихся друг от друга мыслительных коллективов, чем коллективов, родственных друг другу. Например, некоторые физики присоединяются к религиозному стилю мышления или к спиритизму, но редко встретишь физиков, интересующихся биологией, с тех пор как она стала самостоятельной наукой. Многие врачи занимаются историческими или эстетическими штудиями, но лишь немногие из них всерьез интересуются естественными науками

Высококлассный исследователь, творчески разрабатывающий какие-либо фундаментальные проблемы, выступает как «эксперт», вокруг которого формируется эзотерический круг в данной области знания (например, специалист по радию в науке о радиоактивности). В этот круг входят также «эксперты по общим вопросам», работающие над соответствующими проблемами, например, в физике. В экзотерический круг входят более или менее образованные «дилетанты». Таким образом, контраст между экспертные u популярным знанием является первым следствием из общей структуры мыслительного коллектива в науке.

Популярная наука представляет собой особую сложную структуру. Поскольку спекулятивная теория познания никогда не исследовала подлинного познания, а занималась только его фантастическими изображениями, эпистемологическое исследование популярной науки по-настоящему еще не начиналось, по крайней мере, насколько мне это известно.

Характерной чертой популярного изложения научных знаний является отсутствие деталей и, прежде всего, спорных мнений, вследствие чего эти знания предстают искусственно упрощенными. Упрощенность, образность и аподиктичность суждений — наиболее характерные черты экзотерического знания. Вместо специфических ограничений, накладываемых на мышление особыми доказательствами, поиск которых сопряжен с болъши-миусилиями, популярная наука оперирует упрощениями, однозначными оценками и наглядными живыми образами. Конечной целью популярной науки является мировоззрение (Weltanschauung) — особая мыслительная конструкция (Gebilde), возникающая на основе эмоциально окрашенного выбора из различных сфер популярного знания.

Любая коммуникация и даже составление номенклатуры ведут к тому, что каждый фрагмент данного знания становится все более экзотеричным и популярным.

Однозначность, упрощенность, наглядность — эти характеристики возникают в популярной науке. Именно здесь источник, из которого эксперт черпает веру в эту триаду как идеая знания. В этом заключается общее теоретико-познавательное значение популярной науки.

Так, истина провозглашается чем-то объективно существующим, а исследователи делятся на две группы: «хороших парней», которым открыта истина, и «плохих парней», от которых она прячется. Такая оценка, характерная для экзотерического мышления, вытекает из требований межколлективной коммуникации идей и оказывает обратное воздействие на экспертное знание.

Возьмем еще один пример. В книге Готтштейна история понятия сифилиса изображена следующим образом: «В 1495 г. внезапно и с неслыханной силой вспыхнула новая болезнь — сифилис, которая распространилась среди наемных французских солдат, воевавших в Италии, а затем была быстро разнесена по всей Европе. Столь быстрое распространение эпидемии указывало на то, что речь шла о новой болезни, и напрашивалось допущение, что она была завезена из недавно открытой Америки, где она, как было известно, встречалась повсеместно, хотя и в более легкой форме. До сих пор продолжаются споры об американском происхождении болезни, но утверждают также, что в Старом Свете она встречалась еще с древности. Как бы то ни было, в то время она охватила огромные области и отличалась очень тяжелым протеканием. С тех пор и вплоть до наших дней сифилис как массовое заболевание нисколько не утратил своей роли, хотя проявления этой болезни подверглись значительным изменениям».

Какая простая и кристально ясная история! На что же пошел тяжкий труд по выработке специального понятия «сифилиса»? В этом описании совершенно незаметны метаморфозы стиля мышления от XV до XX столетия, когнитивно-историческая и социально-историческая детерминация этапов его развития. Из такого рода описаний затем и возникает убеждение в том, что не происходит никакого развития идей. Убеждение, которое, в свою очередь, воздействует на экспертов-специалистов и становится эталоном для гносеологов, которые усматривают свою задачу исключительно в том, чтобы решать вопрос об «истинном» и «неистинном» знании.

Если еще более отойти от эзотерического круга по направлению к экзотерической периферии, мышление будет выглядеть еще более насыщенным эмоциональными образами, которые создают субъективное ощущение определенности, самоочевидности и целостности. Здесь уже не нужны строгие доказательства, заключающие мысль в определенные рамки: здесь «слово» уже стало «плотью». У меня перед глазами яркий пример популярного знания: это иллюстрация из одного текста по гигиене, на которой изображен факт капельного инфицирования. Изможденный, как скелет, человек с серо-фиолетовым лицом сидит в кресле и кашляет. Одной рукой он тяжело опирается на подлокотник, другой сжимает впалую грудь. Из открытого рта вылетают злые бактерии в виде маленьких дьяволят... Ничего неподозревающий розовенький младенец стоит рядом. Одна дьявольская бацилла уже близко, совсем близко подлетает к губам ребенка... Так на этой картинке изображается наполовину как символ, наполовину как предмет веры сам дьявол. У этого дьявола есть и еще одно излюбленное логово: он проник в самую глубину иммунологической теории с ее образными представлениями о бактериальном нападении и защите от него.

В отличие от популярной науки, стремящейся к образной наглядности, специальное знание требует для своего оформления в учебнике критического объединения в согласованной системе.

Выражение различных точек зрения и методы работы настолько индивидуальные, что никакая органическая целостность не может быть получена из противоречивых и несогласных между собой фрагментов. Из журнальных статей нельзя составить какой-либо учебник простым суммированием. Только после социокогнитивной миграции фрагментов личностного знания внутри эзотерического круга с последующей обратной реакцией (Ruckwirkung) со стороны экзотерического круга эти фрагменты изменяются так, что из неаддитивных и имеющих личностный характер они становятся аддитивными и безличностными.

Учебник, таким образом, возникает не путем компиляции или коллекционирования различных журнальных публикаций. Первое невозможно, поскольку журнальные публикации часто противоречат одна другой; второе также не может привести к замкнутой системе, на которую нацелена наука учебников. Учебник возникает из индивидуальных работ, как мозаика из множества цветных камешков путем подбора и упорядоченного их составления. План такого подбора и составления определяет основные линии дальнейших исследований: в соответствии с ним определяется, какие понятия будут фигурировать как основные, какие методы будут признаны правильными, какие направления перспективными, каких исследователей следует отметить, а каких попросту забыть. Такой план вырабатывается эзотерическим мышлением, в дискуссии между экспертами-специалистами, где определяются основы взаимопонимания и непонимания, где совершаются взаимные уступки и проявляется взаимное упорство при отстаивании своих взглядов. Когда в конфликт вовлечены две идеи, в ход идет весь арсенал демагогических приемов

Вот один из примеров. Из разрозненных статей в журналах нельзя вывести этиологическое понятие состояния болезни. В конечном счете, оно выводится из экзотерических (популярных) идей и понятий, сформировавшихся вне рамок данного коллектива, но свое современное значение приобретает в ходе эзотерической коммуникации идей. Сегодня это одно из центральных понятий бактериологической науки учебников. Оно могло быть выработано только путем направленного отбора частных исследований и направленной их компиляции. Но когда оно уже попадает в учебник и используется всеми, то становится краеугольным камнем системы понятий и накладывает определенные ограничения на соответствующие мыслительные процессы. Например, высказывание: «Morbus Gallicus, сифилис или болезнь греховного наслаждения, возникающая в зараженных, имеющих шанкр на половых органах, является дочерью проказы, а при некоторых условиях, в свою очередь, может стать и матерью проказы»2, — становится бессмысленным. Но это происходит только в рамках нашего нынешнего стиля мышления, т. е. такого стиля, который связан со . знанием, опирающимся на этиологическое понятие этой болезни и из которого следует, что сифилис вызывается спирохетами, а проказа вызывается специфическим возбудителем, так что между этими заболеваниями нет никакой связи. Если же болезнь определять через ее симптомы, то родство этих заболеваний выглядит несомненным, и тогда данное высказывание обретает глубокий смысл. Как уже было сказано ранее, этиологическое понятие болезни не является логически единственно возможным. Оно также не может возникнуть само собой в результате накопления определенных знаний.

Если под фактом понимать нечто устойчивое, несомненное, то он существует только в науке учебника. Подготовительная стадия, характерная для журнальной науки, на которой еще только впервые звучит неясный вызов свободному мышлению, создает лишь предпосылки для возникновения такого факта. И только затем, на стадии популярной науки, когда некоторое знание становится обыденностью, факт начинает воплощать в себе то, что называют непосредственно воспринимаемым фрагментом реальности.

Сравнение золота с солнцем и серебра с луной теперь сохранилось только в популярных фантазиях. Связь между оловом и Сатурном или между цинком и дьяволом вообще утратила какой-лмбо смысл даже в такого рода фантазиях. Это особый стиль мышления, замкнутый в себе, по своему последовательный. Люди того времени мыслили и видели иначе, чем мы. Они использовали символы, которые нам представляются вымышленными, фантастическими, произвольными. Но можно спросить: а как отнеслись бы средневековые мыслители к символам, которые используем мы, например, таким, как потенциалы, физические константы, гены наследственности и т. п.? Можно ли предположить, что восхищенные «корректностью» этих символов, они позволили бы нам поучать себя? Или, наоборот, они посчитали бы нашу символику столь же фантастической, произвольной и вымышленной, какой в наших глазах выглядит теперь их Символика?

Если мы хотим проткнуть в некий старый стиль мышления, то нам следует понять те проблемы, когорые рассматривались в рамках этого стиля, а не останавливаться на современных оценках тех взглядов, которые ушли в прошлое. У Парацельса мы находим следующие фразы: «Если у вас есть вера с горчичное зерно и души ваши несут бремя земного существования, насколько выше поднялись бы они, будь вера ваша размером с дыню; и как высоко вознесся бы ваш дух, если бы вера ваша была величиной с тыкву...» Paracelsus. Von den unsichtbaren Krankheiten und ihren Ursachen. Basel. 1589-1591, S. 247.

А у Парацельса? Была ли его система измерения веры метафорой или настоящей системой? Это проясняют другие отрывки из его текстов. Так, в трактате «О порождении чувственных вещей в разуме» мы читаем: «Несущая в себе семя матка не порождает ничего более. Она спокойна, совершенна и потому плодородна; и так до тех пор, пока не охладит ее старость, и тогда уже ничего не зародится в ней, ибо притягивающая ее сила умирает в холоде». Он объясняет бесплодие старых женщин холодом старости, который убивает притягивающую силу матки (эта сила, видимо, зависит от температуры). Холод старости для него — это не метафорический парафраз «охлаждения чувств», это нечто совершенно тождественное физическому холоду. Или в некоторых старинных текстах мы читаем, например, что «волчий аппетит» (Heisshunger), подобно огню, способен поджаривать сырую пищу, которая таким образом становится съедобной.

В книге, вышедшей спустя двести летг, мы читаем: «Почему человек натощак тяжелее, чем после еды? Потому, что еда увеличивает число духов, которые своей легкостью и огнистостью облегчают тело человека, ибо огонь вместе с воздухом делают любое тело легким. Поэтому веселый человек много легче печального, ведь он заключает в себе больше маленьких духов. И мертвый гораздо тяжелее живого, ведь живой наполнен духами, а мертвый оставлен ими». Чувство тяжести (угнетенности), физический вес в сегодняшнем смысле этого термина, тоска (Schwermut) и трудности (неудобство) при поднимании мертвых останков здесь трактуются как тождественные явления и объясняются общей причиной: отсутствием или недостатком огнистых и эфирных духов, которые, подобно воздуху и огню, делают более легкими все тела. Перед нами замкнутая логичная система, основанная на определенном анализе ощущений (по крайней мере, на сходстве чувств). Люди того времени обдумывали, находили сходства и ассоциировали их, устанавливали общие принципы, но их знание было совершенно иным, нежели наше. «Тяжесть» в этом случае и наше понятие физического веса — это совершенно разные вещи.

Таких примеров можно привести множество: они показывают, что мышление той эпохи и наш способ понимания предметов и явлений совершенно различны, наша физическая реальность просто не существовала для людей того времени. В то же время многое другое — то, чего мы сейчас уже не в силах понять, — было для них действительностью. Именно поэтому мы имеем перед собой столь поражающие нас символы, параллели, глубокие сравнения и утверждения.

«Лишь в XVI веке, когда богатая фантазиями наука о моче, развитая арабами, стала вызывать сомнения, наступил поворот к нормальному, естественному наблюдению в этой области...» Ю. Лёв

Характерно, что Лёв наряду с очевидными свойствами мочи называет эту «невозможность кипячения», как будто она столь же очевидна, тогда как для нас, по крайней мере сегодня, это свойство не существует. Таким образом, это не что иное как теоретически сконструированный гештальт — Лёв это непосредственно видел, а мы сегодня не видим. Есть много и других, чуждых нам определений, вроде названной выше «юментозной мочи» травоядных животных, которые соответствуют готовым теоретическим геш-тальтам (Gestalten), которых мы не видим, но Лёв, благодаря своей стилевой готовности к их наблюдению, видел непосредственно, аналогично тому, как гештальты современной науки непосредственно воспринимаются нами без каких-либо подготовительных церемоний, непосредственно, как об этом мы говорили в этой главе в разделе о наблюдении и опыте. Лёв рассматривает мир сквозь призму особого настроя и видит в нем глубокие связи, вещи, наполненные особым символическим смыслом, что в наших глазах выглядит фантастическим и мистическим. Это особая ограничительная рамка мышления (Denkzwang), которая способна обеспечить непосредственное восприятие соответствующих гешталътов. При этом он остается трезвым мыслителем, описывающим только то, что наблюдается.

процитирую описание ключицы (claviculae) из книги Фомы Бартолина Thomae Bartoiini. Anatomae, ex omnium veterum recentiorumque observationibus, inprimis Institutionibus b. m. Parentis Caspari Bartholini, ad circulationem Harvejanam et vasa luphatica quartum renovata, Lugdini Batavorum, 1673. Это описание состоит из (1) лингвистического анализа терминов, который занимает 1/5 всего фрагмента; (2) краткого описания расположения ключицы и довольно детального описания ее связи с другими костями; (3) весьма четкого, но небогатого подробностями описания формы; (4) очень краткого описания поверхности («superficies aspera et inequalis») и внутренней структуры («substantia crassa est, sed fistulosa et fugosa»); (5) нескольких сравнительно обширных и очень подробных телеологических замечаний, занимающих около 1/4 всего объема; (6) нескольких кратких замечаний по сравнительной анатомии («Hinc bruta claviculis carent. etc.»).

Сравним с этим современное описание, которое, например, можно найти в весьма сжатом учебнике по анатомии Мёллера-Мюллера Moller J., Muller P. Grundriss der Anatomie des Menschen fur Studium und Praxis. Leipzig, 1914 По СРАВНЕНИЮ с приведенным выше описанием XVII века заметны следующие изменения. Вовсенет: (1) псевдолингвистического анализа терминов; (2) большей части образных сравнений при описании формы и положения; (3) телеологических замечаний. Вместо этого имеется: (4) подробная информация о мускулах и их связи с костью; (5) намного больше описаний поверхностей, кромок, отдельных частей кости. Явно заметен сдвиг интеллектуальных интересов: то, о чем Бартолин упоминает в нескольких словах, расширено в десятки раз, а то, о чем он долго распространяется, почти полностью исчезло. Вместо занимающего почти половину текста анализа термина и телеологии введено подробное описание связей внутри телесной структуры. Терминологическая сторона дела, равно как популярный аспект формы и цели, отодвинуты за кулисы, тогда как на авансцену выходит детальное описание взаимосвязей в духе технико-механической теории. Перечисленные здесь характеристики свойственны всем старым анатомическим описаниям, даже в еще более выразительной и яркой форме. Встречается анализ терминов, занимающий полстраницы с цитатами, дискуссиями, выводами, перечислением различных мнений. В «Анатомии» Везалия, изданной Фонтанусом Vesalii Bntx. Suorum humani corporis Eabrica librorum Epitome, cum adno-tationibus Nie. Fontani. Amsterdam, 1642, в разделе о бедренной кости анатомическому строению в современном смысле этого слова посвящено всего 31 слово, зато 135 слов посвящены описанию термина «femur», как он встречается у Плиния, Плавта, Вергилия, Горация и др.

В анатомических книжках XVII и XVIII веков можно найти совершенно роскошные графические изображения человеческой иннервации и человеческих внутренностей, которые было бы напрасно искать в новых учебниках. Но эта графичность окрашена особым образом: фигуры скелетов — это не просто кости, или костная система; они являются эмоциональными символами смерти, в руках они держат лопаты, косы или другие знаки смертиг.Фигуры людей с обнаженными мускулами изображены в виде мучеников, другие фигуры также изображены в патетических позах. На их лицах не пустое выражение мертвеца, они изображены не схематически, как на современных иллюстрациях; это выразительные, характерные, скульптурные лица. Если изображен еще неродившийся ребенок, пропорции его тела и положение членов скорее похожи на то, как изображались купидоны: маленькая голова, члены сложены в умильной позе, вовсе не напоминающей свернутую фигуру эмбриона3. Рассматривая наиболее старые анатомические рисунки4, мы поражаемся прежде всего их примитивно-символическим и схематическим видом. Схемы одинаково условны, органы изображены символически, например, как круговой проток в грудной клетке, который должен символизировать протекание воздуха в груди или схематическое 5-дольное изображение кишечника. Это идеограммы (Sinnbilder), которые соответствуют распространенным в то время идеям, а не формам природы, как мы их теперь понимаем. Это идеограммы, т. е. графические изображения определенных идей, смыслов, понятий; через них смысл предстает как свойство изображаемого объекта.

Понимание анатомических иллюстраций как идеограмм тем более напрашивается, чем более чужд нам стиль мышления автора, чем более отдалена от нас его эпоха; в средневековых персидских или арабских рисунках мы видим теперь только схематический язык знаков и почти ничего реалистического. Различие между каким-либо из этих чуждых нам стилей мышления и современным стилем заключается не в том, что мы знаем больше: о том, что в их действительности обладало большей ценностью, чем в нашей, они также могут сказать больше нашего.

Так, у Бартолина мы находим раздел «de ossibus sesamoideis» (s. 756), который несколько длиннее, чем раздел «de musculis cervicis seu colli», и состоит из количества слов примерно в 20-30 раз большего, чем то, какое используют современные анатомические справочники в описаниях этих косточек Эти (сезамовидные) кости важны для его остеологии, тогда как для нашей они не имеют серьезного значения; сегодня они, можно сказать, находятся вне костной системы. Бартолин еще поддерживает старую фантастическую легенду, по которой эти косточки суть не что иное, как семена, из которых могут вырасти тела — «veluti planta ex semine». «Сезамовидные, или суставные, кости являются костными, чаще всего мелкими включениями в сухожилия». (Toldt С. Anatomischer Atlas fur Studierende und Aerzte, Berlin, Vienna, 1900-1903. Почти пять страниц занимает его описание девственной плевы (гимена), тогда как сегодня это описание укладывается всего в одно-два предложения. Много места в старой анатомии занимает подсчет составных анатомических частей. Фонтанус: «Calvariae ossa viginti sunt, octo quidem capitis et maxillae superioris duodecim» (s. 36) или что существует 28 костей в пальцах ног, что число человеческих костей в сумме составляет 364, что семь пар мускулов двигают глазами, а четыре пары — веками и губами, что воротная вена образует пять ответвлений и т. д. Сегодня такой подсчет невозможен, хотя бы потому, что мы часто произвольно определяем, можно ли в данной совокупности костей выделить три или четыре отдельные кости. Но есть стили мышления, в которых подсчет выступает не как средство описания, а как нечто важное само по себе — подобно тому, что ранее было сказано об имени описываемого объекта. У Фонтануса мы находим уже только следы мистики чисел; многие стили мышления, такие как китайский или индийский, имеют разработанную систему такой мистики вплоть до каббалистики, где каждое число имеет свой особый смысл и каждая связь между ними — свое особое значение. Если стиль мышления столь далек от нашего, то никакое взаимопонимание между ними уже невозможно. Слова непереводимы, понятия ничего общего не имеют с нашими, нет даже общих мотивов

Современные анатомы рассматривали бы как излишние эмоциональные украшения любые изображения скелетов в виде символов смерти, тогда как это было совершенно типично для Везалия и его современников. Но и наши сегодняшние анатомические иллюстрации могут показать нам, какой специфический интеллектуальный настрой лежит в их подоплеке. Посмотрим, например, на рис. на которых изображена грудная клетка. Это изображение пронизано механико-техническим мотивом в точности в той же мере, в какой в скелетах Везалия звучит тема смерти. Нельзя думать, что сходство с каркасом возникает здесь «само собой»; нет, оно возникает в результате (1) целенаправленной препарации ребер; (2) целенаправленного составления реберных сплетений; (3) целенаправленного монтажа всей целостности так, чтобы в перспективе получилось то самое сходство, подобно тому как целенаправленно монтировались идеограммы старой анатомии; (4) нанесения линий, указывающих места присоединения мускулов, что также подчеркивает смысл идеограммы, как символика смерти у Везалия подчеркивается добавлением косы. Современные иллюстрации являются идеограммами ничуть не в меньшей степени, чем фигуры у Везалия. Визуальная перцепция не может не быть идеограмматической, и нет иллюстраций, которые не были бы идеограммами. Всем изображениям костной системы в современной анатомии созвучны механико-технические мотивы. Так, костная система превращается в опорный каркас. Именно такое понимание знакомо всем нам со школьной скамьи и соответствует нашему стилю мышления настолько, что хочется воскликнуть: «Но ведь это же и на самом деле каркас!» Да, это и в самом деле каркас, если мыслить о нем в соответствии с современным стилем мышления.

Я бы только хотел отметить еще один аспект современного научного стиля мышления, особый интеллектуальный настрой, в особенности характерный для естественных наук. Как было сказано выше, этот настрой непосредственно связан со специфической структурой мыслительного коллектива. Он выражается во всеобщем преклонении (Verehrung) перед определенным идеалом — идеалом объективной истинности, ясности и точности. Он складывается из веры [Glauber] в то, что этот идеал может быть достигнут хотя бы и в очень отдаленном, быть может, бесконечно далеком будущем; из высокой оценки [Lobpreisung] своего служения этому идеалу; из культа героев [Heroenkult] и определенной традиции. Все это образует основной фон общего настроя, из которого черпает свою жизненную силу мыслительный коллектив современного естествознания. Никто из посвященных служителей этого идеала не станет утверждать, что научное мышление вовсе свободно от эмоций. Но после того, что нам удалось выяснить в предыдущих рассуждениях, нельзя отрицать и того, что этот настрой оказывает влияние не только на то, как проводится научная работа, но и на ее результаты. Это значит, что он получает конкретное выражение в готовности к направленному восприятию.

Как реализуется этот настрой? Прежде всего, как обязательство элиминации своей личности, взятое исследователем; это проявляется также и в демократическом равенстве всех субъектов познания. Все исследователи в принципе признаются равноправными, и все те, кто служит данному идеалу, в равной степени должны отодвигать в тень все, что связано с их индивидуальностью. Личное мнение в науке считается чем-то преходящим: в этом проявляется специфика структуры научного мыслительного коллектива.

К этому добавляются специальные символы, возможно, даже полностью символизированный язык, наподобие того, каким пользуются специальные дисциплины — химия, логика или математика. Такой отчужденный от жизни [lebensfremde] язык обеспечивает постоянство значений понятий, а вместе с тем абсолютизирует их, препятствуя дальнейшему развитию. Важной особенностью следует признать особое преклонение перед числом и формой, а также стремление к наглядности и замкнутости понятийной системы. От нее требуется максимум информации, максимум взаимосвязанности ее отдельных элементов — во имя веры в то, что чем ближе мы подходим к идеалу объективной истины, тем больше взаимосвязей становятся нам известными

Так, шаг за шагом, возникает определенная структура, которая от исторически конкретной уникальности мысли [Entdeckung], от открытия, благодаря специфическим силам мыслительного коллектива, становится чем-то необходимым, воспроизводимым, т. е. объективным и действительным познанием [Erkenntnis].

Общий дисциплинирующий настрой научного мышления, складывающийся из перечисленных элементов, связанный с практическими средствами и результатами, создает особый стиль научного мышления. Хорошие, т. е. выполненные в соответствии со стилем работы немедленно вызывают у читателя чувство солидарности, и именно оно позволяет уже после нескольких фраз высоко оценить целую книгу, делает ее воздействие эффективным. Лишь затем приходит черед проверкам различных частностей: могут ли они соединиться в систему, т. е. последовательна ли данная реализация стиля мышления, в особенности же — соответствует ли эта процедура установленной традиции (скажем, подготовки исследователя). Все это должно легитимизировать научную работу в качестве того, что может быть присоединено к корпусу научного знания, и превращает ее содержание в научный факт.

всё
Tags: books6, science4
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 14 comments