Иванов-Петров Александр (ivanov_petrov) wrote,
Иванов-Петров Александр
ivanov_petrov

ОБ АКАДЕМИЧЕСКОЙ СВОБОДЕ В НЕМЕЦКИХ УНИВЕРСИТЕТАХ. Герман Гельмгольц. 1877

http://www.strana-oz.ru/?numid=15&article=726
"В определенном отношении английские университеты делают весьма значительное дело. Они воспитывают образованных людей, правда, таких, которые не должны переступать границ, положенных их политической или церковной партией, и не делают этого. По большей части оксфордцы суть сторонники консерваторов, кембриджцы поддерживают либералов. В двух пунктах мы могли бы поучиться у английских университетов. Во-первых, они не только воспитывают в своих учениках живое чувство красоты и свежести Древнего мира, но и прививают им тонкий вкус к свободе и точности выражения, проявляющийся в том, как они умеют говорить на родном языке. Я боюсь, что для немецкого образования это одно из самых слабых мест. Во-вторых, английские университеты, как и школы, больше заботятся о телесном здоровье своих подопечных. Английские студенты живут и работают в просторных, хорошо проветриваемых зданиях, окруженных лужайками и парками, и значительная часть их досуга посвящена играм, возбуждающим дух соревнования и побуждающим развивать телесную энергию и ловкость; в этом отношении их игры куда более эффективны, чем наши гимнастика и фехтование. Не следует забывать, что молодые люди, будучи лишены свежего воздуха и возможности активного движения, проявляют тем большую склонность к ложной бодрости, которую дает табак и хмельные напитки. Между прочим, следует признать, что английские университеты приучают студентов к энергичной и кропотливой работе, а также прививают им манеры, принятые в образованном обществе. Что же касается строгого надзора, то его моральное воздействие, по всей видимости, иллюзорно.

Шотландские и более молодые английские университеты, такие как University College и King’s College в Лондоне или Owen’s College в Манчестере, организованы в основном по голландскому и немецкому образцу.

Совершенно иначе, почти противоположным образом развивались университеты во Франции. Рационалистические теории, к которым французы питают особую склонность, побуждают их отбрасывать прочь все, что сложилось исторически, — поэтому их факультеты совершенно последовательным образом превратились в чисто учебные учреждения, в специальные школы с жесткой регламентацией учебного процесса, никак не связанные с институтами, способствующими прогрессу науки, — такими как College de France, Jardin des Plantes и Ecole des etudes superieures. Факультеты совершенно отделены и друг от друга, даже если находятся в одном городе. Ход обучения жестко определен и контролируется посредством частых экзаменов. Во Франции преподают только то, что твердо установлено, причем в систематической, детально проработанной форме: так, чтобы материал можно было легко понять, не впадая в сомнения и не задаваясь вопросами о более глубоких основаниях. Соответственно, учителям нужна только хорошая память. Именно поэтому во Франции считается едва ли не крахом карьеры, когда молодой ученый с многообещающим талантом принимает профессуру в провинции. Французская манера преподавания пригодна для того, чтобы дать студентам, даже посредственным, достаточно знания для рутинной профессиональной работы. Студенты не могут выбирать преподавателей и потому свято верят в verba magistri[2]; это дает блаженную самоудовлетворенность и свободу от сомнений. Если был выбран хороший учитель, то в большинстве случаев вполне достаточно того, что ученик все делает так, как ему было показано. Ведь лишь в редких случаях становится важно, в какой мере ученик обрел действительное понимание предмета и способность судить о нем. Впрочем, французы — народ одаренный, жизнерадостный и честолюбивый; это исправляет многие недостатки их системы обучения.

Своеобразная черта организации французского университета состоит в том, что положение преподавателя в нем совершенно не зависит от его студентов. Обычно студенты обязаны посещать лекции всех преподавателей своего факультета, и довольно высокие сборы, которые они платят, идут в кассу министерства образования; из этих средств выплачивается регулярное жалованье университетским профессорам; вклад государства в поддержание университетов ничтожно мал. Поэтому если преподаватель не испытывает подлинного интереса к преподаванию и не питает честолюбивого желания иметь много слушателей, он может совершенно не беспокоиться об успехе своих занятий и не предпринимать в этом направлении никаких усилий.

Своеобразно шло развитие немецких университетов. Будучи слишком бедными, чтобы при растущих потребностях на средства обучения отказаться от материальной помощи государства, и слишком бессильными, чтобы в эпоху самоутверждения современных государств противостоять их вмешательству в древние правовые отношения, немецкие университеты были вынуждены подчиниться государственной власти. Вследствие этого государство стало последней инстанцией в решении практически всех важных вопросов университетской жизни, и в периоды политических и религиозных конфликтов эта власть могла использоваться довольно бесцеремонно. Но в большинстве случаев государства, утверждавшие свою самостоятельность, были расположены к университетам благосклонно; власти требовались образованные служащие, а слава местного университета придавала ей определенный блеск. Кроме того, чиновники по большей части были питомцами университетов и оставались их приверженцами. Примечательно, что в молодых немецких государствах, борющихся с распадающейся империей за суверенитет, среди войн и политических смут, когда почти все прежние сословные права сошли на нет, университеты сохранили куда больше внутренней свободы, и именно в самых ценных ее проявлениях, нежели в сознательно консервативной Англии и исступленно стремящейся к свободе Франции.

У нас студент сохранил старинный статус самостоятельного и ответственного человека, который выбирает себе науку по собственному интересу и может по собственному усмотрению формировать свой учебный план. Если для подготовки к отдельным профессиям было предписано прослушивание определенных лекционных курсов, так называемых обязательных коллегиумов, то эти предписания исходили не от университетов, но от государственных служб, которые затем принимали решение о допуске кандидата к определенной должности. При этом студенты всегда могли, как могут и сегодня, совершенно свободно переходить из университета в университет во всех немецкоязычных городах: от Дерпта до Цюриха, Вены и Граца; а в рамках каждого отдельного университета они могут выбирать одного из нескольких преподавателей, читающих один и тот же предмет, независимо от того, какой они имеют статус: ординарного или экстраординарного профессора или приват-доцента. Более того, для студентов всегда остается открытой возможность сколь угодно большую часть знаний почерпнуть в книгах; это даже в высшей степени хорошо, что произведения великих мужей прошлых времен играют в процессе обучения существенную роль.

Вне университета у нас отсутствует какой бы то ни было надзор за поведением студентов, если они не вступают в конфликт с блюстителями общественного порядка. Помимо этих случаев единственная инстанция, контролирующая поведение студента, — это его товарищи, следящие за соблюдением чести студенческого сословия. В средневековых университетах существовали замкнутые корпорации, обладавшие собственной юрисдикцией, которая предусматривала даже возможность вынесения смертного приговора членам корпорации. Поскольку студенты жили тогда, как правило, в чужом государстве, собственное правосудие было необходимо: отчасти для того, чтобы защитить членов корпорации от произвола местных судей, отчасти же для сохранения хорошего реноме корпорации и поддержания в ней должного порядка, который, в свою очередь, способствовал гостеприимству местных властей и позволял улаживать внутренние конфликты. В условиях новых государственных отношений академическое правосудие постепенно полностью перешло в сферу компетенции обычных судов или перейдет в ближайшее время, но определенные ограничения для столь многочисленного объединения бойких и крепких здоровьем молодых людей — ограничения, долженствующие гарантировать покой в корпорации и мирные отношения с гражданами города, — будут необходимы всегда. На это направлена дисциплинарная власть университетских властей, применяемая в чрезвычайных случаях. Но прежде всего порядок должен опираться — сегодня, как и прежде — на чувство студенческой чести, и мне отрадно отметить, что немецкое студенчество сохранило живое корпоративное чувство и связанное с ним представление о подобающем поведении. Я отнюдь не хочу отстаивать все пункты студенческого кодекса чести: в нем еще сохраняются некоторые средневековые пережитки, которые следовало бы устранить, однако это могут сделать только сами студенты.

Большинство иностранцев удивляет неограниченная свобода немецких студентов, поскольку прежде всего они видят ее бросающиеся в глаза издержки; они не понимают, как можно предоставлять молодых людей самим себе. Немец же сохраняет годы учения в своей памяти как золотое время жизни; этим чувством проникнута вся наша литература и поэзия, — и ничего подобного мы не находим в литературе других европейских народов. Только немецкому студенту в тот период жизни, когда он, впервые испытав счастье самостоятельности, еще свободен от необходимости трудиться ради чужих интересов, во всей полноте дана эта радость: жить единственным стремлением к тому лучшему и благороднейшему в знании и взглядах, что обрел человеческий род, причем в постоянном соперничестве с множеством товарищей, разделяющих его устремления, и в ежедневном духовном общении с учителями, от которых студент научается самостоятельности мысли. Когда я вспоминаю мое обучение и думаю о впечатлении, которое произвел на нас, студентов, психолог Иоганнес Мюллер, я понимаю, что этот последний пункт невозможно переоценить. Тот, кому довелось общаться с одним или несколькими учеными высшего ранга, обретает иной духовный масштаб для жизни; к тому же, такого рода общение — самое интересное, что только может быть в жизни.

...Значение духовного контакта с выдающимися мужами, о котором я упомянул, связано с еще одной особенностью немецких университетов, отличающей их от университетов Англии и Франции. Мы стремимся, чтобы по мере возможности занятия проводили только учителя, показавшие, что они и сами способны внести вклад в науку; мы считаем, что для учителя это наиважнейшая способность. По этому поводу англичане и французы тоже часто высказывают удивление. Для них большее значение имеет так называемый преподавательский талант, т. е. умение излагать предмет в упорядоченной и ясной форме и, по мере возможности, красноречиво, убедительно и занимательно. Лекции известных ораторов в College de France и Jardin des Plantes, как и в Оксфорде и Кембридже, часто собирают изысканную и образованную публику. Немецкие лекторы относятся к красотам речи не только равнодушно, но даже с подозрением, и зачастую их пренебрежение к внешней форме изложения несправедливо. Не приходится сомневаться, что хорошая лекция требует от слушателя меньшего напряжения внимания, нежели дурная, что содержание хорошей лекции усваивается полнее и глубже, что систематизированное изложение, в котором отчетливо показаны разделы темы и выделены главные положения, а предмету дано наглядное разъяснение, позволяет за то же время дать больше знаний, нежели изложение с противоположными качествами. Я, таким образом, отнюдь не хочу защищать наше зачастую чрезмерное безразличие к форме изложения. Никто не станет отрицать, что довольно часто ученые, имеющие значительные заслуги и оригинальный духовный склад, читают свои лекции неровно, сбивчиво и невнятно. Тем не менее я неоднократно видел, что учителя такого склада имеют много преданных учеников, тогда как блестящие ораторы на первой лекции вызывают восхищение, на второй — утомление, а после третьей их покидают все слушатели. Тот, кто хочет передать слушателям полную убежденность в истинности своих утверждений, должен прежде всего из собственного опыта знать, что дает убежденность, а что нет. То есть он должен самостоятельно прийти к убежденности там, где ему не могли помочь предшественники; иначе говоря, он должен работать на границе человеческого знания и открывать для него новые области. Учитель, сообщающий лишь чужие убеждения, может удовлетворить лишь тех учеников, которые источником всякого знания считают авторитет, — но не тех, кому необходимы доказательства, кто желает дойти до последних основ.

...Ничто в устройстве наших университетов не вызывает за пределами Германии такого бурного удивления, как привлечение приват-доцентов. Иностранцев изумляет — но также и вызывает их зависть — тот факт, что у нас находится столь много молодых людей, которые, не имея постоянного жалованья и ясных видов на будущее, получая, как правило, лишь скудное вознаграждение, посвящают себя многотрудной научной работе. Тому, кто судит с точки зрения земных практических интересов, кажется странным, что наши факультеты охотно и без опаски допускают к преподаванию столь многочисленных молодых людей, которые ведь в любой момент могут из помощников превратиться в конкурентов, — но странным им покажется также и то обстоятельство, что лишь в редчайших исключительных случаях можно слышать об использовании дурных средств в этих до известной степени деликатных отношениях.

Как и допущение приват-доцентов к преподаванию, назначение на вакантные профессорские места зависит, хоть и не полностью и не в последней инстанции, от факультета, т. е. от собрания ординарных профессоров. В немецких университетах именно собрание ординарных профессоров, сформировавшееся из прежних докторских коллегий, унаследовало права корпораций. Оно представляет собой нечто вроде древнего совета градуированных, который, однако, учреждается при участии правительства. Самая распространенная процедура назначения ординарных профессоров состоит в следующем: факультет предлагает правительству на выбор трех кандидатов, но правительство не обязано ограничиться данным списком. При этом случаи, когда правительство отклоняет весь предложенный список, в целом стали редкостью; исключение составляют ситуации острой борьбы партий. Обычно же — когда нет каких-то особых опасений — чиновники правительства не желают брать на себя неприятную личную ответственность за решение, идущее вразрез с предложением компетентной корпорации, за назначение учителя, достоинства которого должны быть засвидетельствованы перед широкой публикой.

...Что же касается призрака соперничества между университетскими преподавателями, которым иногда пугают общественное мнение, то таковое просто невозможно, если речь идет об учителях и учениках верного склада. Прежде всего заметим, что случаи, когда один и тот же предмет читают два преподавателя, встречаются только в крупных университетах. При этом если даже между их курсами нет формального различия, они все-таки различаются благодаря тому, что преподаватели принадлежат разным научным школам и каждый освещает ту сторону предмета, с которой он знаком наилучшим образом. Два выдающихся учителя, дополняющие друг друга таким образом, создают столь сильный центр притяжения для студентов, что ни один из них не теряет слушателей, даже если им приходится делить между собой немногочисленных наиболее целеустремленных студентов. "

-----------
http://www.strana-oz.ru/?numid=15&article=725
ОДИН ДЕНЬ ДЕКАНА. Генри Розовски
"Встреча 3: самая неприятная. Случай прямо из ряда вон, хотя такое порой и происходит. Один из наших профессоров, человек пожилой и очень заслуженный, которого я помню еще по моим студенческим годам, почти переселился в Профессорский клуб, отчего там время от времени стали возникать неловкие ситуации. Он разведен, одинок и ведет себя все более и более странно. Совсем недавно он вовсе отказался ходить на занятия. Чудаковатость для нас не проблема, да и к небольшому психозу можно отнестись терпимо. Но с отказом преподавать смириться нельзя.

Профессор явился вовремя. Он невысок и, на мой взгляд, слишком часто почесывается и подергивается. Он не отрицает, что по собственному почину бросил преподавать. Причина, по его словам, в том, что студенты «неправильные». Добиться более пространных или содержательных разъяснений не удается. Я мягко предлагаю обратиться к врачу; он отказывается наотрез. Я замечаю, что мы будем вынуждены принять решительные меры дисциплинарного характера: отказ от занятий — проступок, на который нельзя закрывать глаза. Профессор заявляет, что будет требовать собрания преподавателей, чтобы довести свою точку зрения до коллег. Мы расстаемся с диаметрально противоположными чувствами. Я убежден, что мой сотрудник не в своем уме, а он считает меня законченным болваном, не способным отличить правильного студента от неправильного. "
Tags: books6, education2
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 8 comments