Иванов-Петров Александр (ivanov_petrov) wrote,
Иванов-Петров Александр
ivanov_petrov

Опять о возникновении науки

http://www.strana-oz.ru/?numid=10&article=21
НАУКА В СОВРЕМЕННОМ МИРЕ. Виталий Куренной (2003)
Статья в стиле: ну конечно вы уже знаете... Так что посмотрите, что вы, конечно, уже знаете

"...Наука представляет собой один из типов исторически и социально-изменчивой познавательной активности человека. В том виде, как она известна нам сейчас, наука является феноменом европейской культуры. Причем феноменом уникальным, поскольку ей можно найти лишь приблизительные аналоги в других культурах, имевших иногда довольно высокоразвитые системы прикладных знаний и техник. Генезис науки тесно связан с историей западноевропейской философии, в рамках которой зарождается как дедуктивный способ математического доказательства

...Сформировавшийся у греков теоретический тип отношения к миру, существо которого состоит не в получении непосредственных прикладных результатов, а в удовлетворении интеллектуальной потребности познания, сохраняется впоследствии в рамках средневекового миросозерцания в виде законченных и, как предполагалось, совершенных систем знания, подтверждающих истины Откровения силами «естественного разума».

...Представление о Средних веках как потерянном для науки времени является, конечно, неверным (своим существованием оно обязано усилиям гуманистов Возрождения).

Не менее ошибочным является представление о радикальной научной революции, связанной с возникновением строго эмпирического и математизированного естествознания, зарождающегося в работах Бэкона, Коперника, Ньютона, Галилея, Кеплера и др. Несмотря на критическое отношение к средневековой системе знания и введение новых космологических моделей, в Новое время по-прежнему сохраняется понимание познания природы как одного из путей богопознания, более, однако, надежного, чем знание, полученное путем интерпретации Откровения и порождающее глубокие религиозные конфликты. Физика здесь по-прежнему находит свое завершение в метафизике как учении о первосущности (т. е. в метафизике, как ее понимал Аристотель). Однако нарушившийся баланс знания и веры в сочетании с изменением политической и социальной структуры и динамики общества вели ко все большей секуляризации знания, элиминации первосущности как объяснительного элемента научного знания.

В Новое время роль гармонизирующей доктрины берет на себя уже не теология, как в Средние века, но философия, выработавшая ряд метафизических доктрин, призванных снять напряжение между развитием систем знания о природе, упорядоченной объективными законами, и представлением о Боге как неотъемлемой части мироздания (пантеизм, деизм и др.). Одной из последних значимых систем, пытавшихся гармонично соединить в себе учение о Бытии как «едином, истинном, благом и прекрасном», была доктрина Гегеля, не случайно относимая к вершинам систематических построений философии. «Крах» этой системы обозначил глубокий разрыв между системой научного знания и ценностными (например, этическими и политическими) системами. Восстановление этого единства последние полвека заботит теоретиков науки, стремящихся придать науке ценностное измерение путем апелляции к глобальным проблемам современности, актуализации темы этики науки и т. д. После произошедшего разрыва политические программы устойчиво формулируются как сугубо проективные утопии, этика превращается в эмотивистскую доктрину и т. д., короче говоря, нормативные и ценностные системы перестают быть фундированы в независимом от человека бытии и начинают вести автономное существование.

При этом можно выделить две основные взаимосвязанные систематические тенденции, приведшие к складыванию науки в том виде, как она существует в настоящее время и как она сложилась лишь в XIX столетии. С одной стороны, происходит дифференциация «физики» и «метафизики», т. е. физика сперва перестает быть путем богопознания, а затем и путем познания реальности как она есть «сама по себе». В результате наука осознанно перестает интересоваться внутренней качественной природой вещей, стремясь по возможности заменять ее экстенсивными и квантифицируемыми математическими функциями. С другой стороны, научное знание все более антропоморфизируется, превращаясь из адекватного отражения природы и ее закономерностей в продукт человеческой конструктивной деятельности, оцениваемый по самим же человеком установленным критериям.Первая тенденция находит свое завершении в позитивизме XIX века, модифицированная форма которого сохраняет свой статус рамочной теории науки до настоящего времени. Вторая тенденция обнаруживает себя уже в «коперниканском перевороте» Канта, который поставил в центр познаваемого мира человека, оформляющего область своего опыта категориями, продуцируемыми его же собственной ментальной активностью.

...Наука, постепенно модифицируясь в ценностно-стерильный тип познания, приобрела совершенно уникальную особенность, которая не была присуща ни одной из известных до тех пор форм познавательной активности человека, так или иначе включающих в себя ценностное или нормативное измерение (последнее относится и к науке в той форме, которая существовала в античности, в Средневековье и в Новое время). А именно, она становится совершенно индифферентной по отношению к ценностному контексту своего существования. Эта ее особенность особенно явно проявилась в XX столетии, когда оказалось, что наука может вполне успешно развиваться в рамках любых режимов и даже обращать себе на пользу, например, неограниченные возможности, предоставляемые «тоталитарными» политическими системами. Наука успешно обслуживала как государство, требующее от нее все новых средств массового уничтожения (именно в этой сфере, пожалуй, никогда не было проблем с внедрением в производство прикладных производных научной деятельности), так и капитал, не склонный считаться, например, с глобально-экологическими последствиями своей индустриальной деятельности.

...Надо заметить, что на фоне этих и последующих фрустраций, одолевающих западный мир, Советский Союз выглядит удивительным заповедником, значение которого еще ждет умного и спокойного анализа. В идеологической борьбе времен перестройки сложился набор страшных историй о судьбе науки в СССР, отдельные направления которой (например, генетика и кибернетика) закрывались или преследовались по идеологическим соображениям. Нельзя, тем не менее, отрицать того факта, что СССР был той страной, где статус науки, объем предоставляемых ей инвестиций, социальных преференций и экономических возможностей были несопоставимы с положением науки ни в какой другой стране. Причем эта политика проводилась по всему фронту научных исследований, а вся советская идеология была пронизана пафосом научно-фундированного прогресса, который и не снился западному ученому, занятому перманентным фандрайзингом, десятилетиями высиживающему место в университете, на свой страх и риск берущему кредиты под создание промышленной технологии, исповедующему кредо «или печатайся, или умри». Еще свежи в памяти те времена, когда будущие сотрудники бесчисленных НИИ зачитывались произведениями Ефремова и Стругацких, которые были пропитаны оптимистическим пафосом научного поиска и покорения космоса. Современный «кризис науки» в России — это не только и не столько проблема недофинансирования или невнимания государства к статусу ученого, которое можно восполнить каким-то политическим решением. Это крах целой научно-фантастической идеологии и научно-фантастической страны, которая многие годы жила ожиданием того, что научно-технический прогресс породит, наконец-то, базис для перехода от поднадоевшего социализма прямо к райскому коммунизму.

...Рождение современной науки связано с применением математического аппарата к системе явлений, наблюдаемых в опытно-данном мире. В этом отношении образцовой наукой является физика, начиная с Нового времени явным или неявным образом задающая ориентир для всех прочих наук о природе. Физика относится к области естествознания, поэтому, говоря о системе научного знания, обычно имеют в виду именно физическое естествознание, до состояния которого другие науки могут и должны подняться по мере своего развития. Наука (в частности, физика) в том виде, как ее понимают в настоящее время, отвечает на вопрос «почему?». Ответ на этот вопрос называется объяснением. Поэтому научный тип познания можно назвать объясняющим познанием. Система научного объяснения, если несколько упростить ее структуру, имеет дело с тремя типами сущностей: с фактом, который следует объяснить, с математизированной теоретической конструкцией, формулируемой как общезначимая пропозиция, и привходящими (начальными) условиями, сочетание которых с общезначимой пропозицией дает в результате простого логического вывода тот факт, который мы хотим объяснить (т. н. «номологически-дедуктивная» модель объяснения). Эта же система в том случае, если факт нам не известен, но известны соответствующие условия, уверенно контролировать которые позволяет научный эксперимент, дает в итоге предсказание (в этом состоит предсказательная функция науки). Теоретические математизированные конструкции, исходя из которых объясняются (или предсказываются) факты, представляют собой идеальные модели, которые модифицируются и усложняются в ходе эмпирических проверок. В принципе, позитивистская идеология непрерывного поступательного развития науки предполагала, что хотя эти модели и являются чисто гипотетическими положениями («гипотезами»), полученными путем индуктивных обобщений, однако по мере уточнения они достигают такого статуса эмпирической обоснованности и общепризнанности, что могут рассматриваться как неизменные «законы природы».

...В то же время довольно ясны те теоретические затруднения, с которыми сталкивается базовая для естествознания объяснительно-предсказательная схема (впрочем, озвучиваемые философами, они мало кого интересовали, пока в самой физике XX столетия не произошел ряд теоретических революций). Во-первых, любой факт можно объяснить исходя из различных теоретических конструкций. Во-вторых, в силу логического статуса теоретических моделей, на которые опирается всякое объяснение и предсказание, они не могут быть ни извлечены из опыта (эмпирическая база которого всегда ограничена, тогда как теоретические пропозиции науки формулируются в общезначимом виде), ни получить окончательного подтверждения опытом (поскольку из того, что определенная теоретическая конструкция позволяет делать истинные предсказания, не следует, что сама она истинна). В этой ситуации были сформулированы несколько критериев, позволяющих сопоставлять разные теории на предмет выбора оптимальной (критерий простоты, большей объясняющей силы; например, физика Ньютона рассматривается при этом как частный случай теории относительности Эйнштейна). С другой стороны, Карл Поппер предложил несколько другую процедуру для разрешения споров между теориями: хотя теорию и нельзя никогда подтвердить, но ее можно опровергнуть (если в ходе предсказательного заключения, опирающегося на некоторую теорию, результат не совпадает с тем, что следовало из теории, то этого достаточно, чтобы считать теорию ложной). Если последовательно проводить эту концепцию, то оказывается, что наука не движется ко все большей истинности своих построений, но лишь постепенно избавляется от ложных теорий, число которых, правда, неограниченно.

...силу некоторых особенностей научного познания можно было бы даже сказать, что оно случайно связано с современной техникой, поскольку для технического артефакта, вообще говоря, безразлично, на основании познания какого типа он выстроен и насколько обоснованным или истинным является это теоретическое построение.[5] Можно попытаться вообразить себе цивилизацию с очень высоко развитой техникой, но оперирующей системой знаний, совершенно отличной от научного познания в том виде, как оно нам знакомо. Однако такое предположение (неявно, но широко растиражированное в массовой культуре жанра «фэнтази») является очень сильным. Более глубокий взгляд (см., например, работы Георга Зиммеля, Мартина Хайдеггера) обнаруживает определенную корреляцию между экономическими, социальными, техническими, научными и политическими тенденциями развития современной техногенной цивилизации, обладающей в силу этого мощной экспансивной энергией. Эта коррелятивность выражается, однако, в том, что собственно теоретическая установка научного познания имеет тенденцию к сокращению в пользу прагматически-технической установки. Последняя получает свое законченное выражение в экономической сфере, ориентированной на сокращение расходования ресурсов и увеличение прибыли («наукоемкие технологии»), а в политической системе национальных государств (также одна из особенностей этой современной цивилизации) — в качестве источника военно-политического могущества. Можно предложить такой сценарий цивилизационного развития, при котором наука как таковая будет отсутствовать, что, однако, не скажется на техническом прогрессе, опирающемся исключительно на инженерную логику решения конкретных проблем.Можно предложить такой сценарий цивилизационного развития, при котором наука как таковая будет отсутствовать, что, однако, не скажется на техническом прогрессе, опирающемся исключительно на инженерную логику решения конкретных проблем. Так в качестве инженерной задачи можно запланировать (в идеале — алгоритмизировать и передать, например, компьютеру) решение проблемы прилунения, однако нельзя запланировать создание новой научной теории.

...Во-первых, на историческом материале постпозитивистские теоретики науки попытались показать, что неверным является представление об эмпирическом базисе науки, который могут лучше или хуже объяснять различные теории и который может выступать решающим аргументом при разрешении конфликтов между теориями (при проведении «решающих экспериментов»). Факты являются производными от той теории, в рамках которой они признаются в качестве таковых, и разные теории просто имеют дело с разными фактами. Теория так или иначе создает свою эмпирическую предметность, конструируя ее, в частности, посредством теорий, уже воплощенных в экспериментальных установках или средствах наблюдения, выходящих за пределы возможностей человеческих органов чувств. Эта особенность резюмируется в выводе Фейерабенда о несоизмеримости научных теорий: теории не имеют общего основания для сравнения (помимо внутренних критериев когерентности самой теории), а следовательно, нет и эмпирического основания для выбора какой-то из них в качестве лучшей или более истинной (ложной). Кроме того, научная теория (или когерентная группа таковых) определяет как круг возможных фактов, которые признаются научными, так и круг возможных интерпретаций (объяснений) этих фактов. В результате формируется структурный комплекс (названный Куном «парадигмой»), определяющий возможный круг проблем, разрешение которых так или иначе уже предначертано в рамках данной парадигмы. Этот круг проблем (по сути, кроссвордного, ребусного типа) остается неизменным до тех пор, пока благодаря «научной революции» на смену одной парадигме не приходит другая парадигма, на какое-то время стабилизирующая теоретический научный ландшафт. Вторым важным результатом постпозитивистской теории науки был перенос доминант, определяющих развитие науки, из сферы внутринаучных критериев в область ее социального и институционального контекста функционирования. В частности, устойчивое существование «нормальной» науки стало возможным трактовать как результат постоянной работы тех репрессивных механизмов, которые научное сообщество может формировать, например, в виде барьеров вхождения в научную корпорацию[8]. Тем самым точные науки неожиданно столкнулись с проблемами тех самых социальных и гуманитарно-исторических дисциплин, которые постоянно испытывали редукционистское давление естествознания и стремились противопоставить его моноэпистемологии собственные теоретические подходы. Неудивительно, что новое состояние науки в современном обществе теперь регулярно связывается с темами, которые обычно не выходили за пределы «наук о духе» (ценностные, этические аспекты научного познания, его «человекоразмерность» и т. д.).

...Однако в противоположность указанным крайним выводам постпозитивистской теории науки может быть выдвинут ряд аргументов, которые опираются на коммуникативные принципы и нормы научного дискурса и научного сообщества. Даже если наука не может быть противопоставлена магии как более «адекватный» тип познавательной активности, она, тем не менее, отличается от нее по характеру тех коммуникативных норм, которыми в идеале она руководствуется. Эти нормы определяются, с одной стороны, рациональным характером аргументации и эмпирическим характером обоснования и, с другой стороны, ориентацией на достижение консенсуса и готовностью изменять свою позицию в силу предъявляемых аргументов и оснований, что позволяет отличать науку от систем чистого убеждения и веры. Несмотря на то что указанная установка на достижение согласия не всегда может реализоваться в обозримый конечный момент времени, это согласие, тем не менее, остается целью, которая должна быть достигнута «в конечном счете» («in the long run» — Чарльз Пирс). Кроме того, научная коммуникация, в отличие от тех аналогов, которые можно обнаружить в политической или экономической сферах, строится на принципах информационной открытости и прозрачности (без чего невозможно достижение указанного согласия между участниками научной коммуникации).

Указанное коммуникативно-нормативное понимание науки позволяет в то же время ограничить тотальные притязания науки, в своем натуралистическом понимании стремящейся охватить и структурировать согласно собственным теоретическим моделям всю совокупность окружающей нас действительности. В силу того что на сегодняшний день наука фактически является «мировоззренческим монополистом», определяющим как общую космологическую картину мира современного человека, так и то понимание действительности, которое задает социальные, политические и экономические стратегии революционализации, реформирования или, напротив, консервирования человеческого общества, ей постоянно требуется присутствие рефлектирующей и критической инстанции, препятствующей застыванию научных конструкций в виде фрагментов неизменной и безальтернативной реальности. Научная картина мира является сложно устроенной, но, тем не менее, упрощенной схемой действительности, которая должна осознавать границы своей достоверности, оставляя место для других типов ее постижения, имеющих эстетическую и этическую природу, связанных со здравым человеческим смыслом и т. д. Не только факты и предметы научного познания имеют сложную эмпирически-теоретическую природу, но и повседневная реальность человеческого существования быстро впитывает фрагменты научной картины мира, превращаясь в сложное кентаврическое образование, все более вплетая человека в паутину, которую ткет его же собственный разум. Особую роль играет в этом даже не столько сама наука, которая обладает сложным эзотерическим языком, понятным лишь для специалистов, но особая прослойка популяризаторов и интерпретаторов науки, налаживающих связь между сферой собственно научных исследований и повседневной реальностью, адаптирующих научные теории к области публичного дискурсивного пространства (включая, например, важнейшую в этом отношении систему общего начального и среднего образования). На этой же границе возникают и разнообразные ложные образы науки, которые не только подменяют ее теорию и практику в представлениях людей, никак не связанных с научной деятельностью, но в пределах самой науки, где — в силу катастрофически возросшей специализации — ученые, работающие в одних областях, лишь довольно косвенно представляют себе то, чем занимаются их коллеги в других регионах научного познания. В результате как профессиональный мир ученых, так и жизненный мир, единство интерпретации которого обеспечивает нам область взаимопонимания в обыденной жизни, оказывается переполнен многочисленными фиктивными объектами, застрявшими где-то на полпути между наукой и житейской мудростью. Однако действительно драматичной становится ситуация в том случае, если эти натурализованные мифогенные образования кладутся в основание социально-значимых преобразований, рассматриваясь как структуры реальности «как она есть на самом деле».
Tags: science4
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 41 comments