Иванов-Петров Александр (ivanov_petrov) wrote,
Иванов-Петров Александр
ivanov_petrov

Социология знания

Цитата
///"...К счастью для всех общественных наук, и в частности для STS, несмотря на многочисленные заявления некоторых сторонников и большинства противников STS-проекта, последний ни­когда не предлагал естественным наукам социальную интерпретацию. Потому что несовместимость некоторых новых объектов (которые были существеннее предыдущих) с социологическим методом обнаружила ущербность метода социальной интерпретации в целом (дискуссии по этим вопросам см. Pickering, 1992). Вот почему я опять говорю, прибегая по случаю миллениума к евангельской метафоре, что неудача, которую потерпели STS с интерпретацией естественных наук, стала felix culpa, первородным грехом, способным привести общественные науки к иной расста­новке сил благодаря исправлению значения двух слов: «общественное» и «наука».

Из того обстоятельства, что природные объекты сопротивляются социальным интерпретациям, можно сделать два противопо­ложных вывода — осторожный и смелый. Осторожный сводится к тому, что проект «социального объяснения» природы был обречен на провал, поскольку природные факты не вписываются в рамки социального порядка. На этой позиции стоит большинст­во философов науки и участников «научных войн». Другой вывод, которого придерживаюсь я сам вместе с немногими еди­номышленниками из числа философов, социологов и антропологов, заключается в том, что felix culpa помогла прояснить общее свойство всех объектов: они настолько специфичны, что их нельзя заместить чем-то другим (заменителем чего их предположитель­но считают).

Эта «уникальная достаточность», которую так энергично от­стаивают этнометодологи, является общим принципом, категори­чески запрещающим прибегать к любой другой вещи, например к социальной функции, для оправдания упорства, упрямства или неуступчивости какого-то объекта (Lynch, 1994). Важность этого свойства трудно переоценить. Если социолог отрицает идею за­мещения, например, второго закона термодинамики неким социальным фактором (который якобы можно «выразить» с помощью этого закона), то же самое будет, по-видимому, справедливо в отношении всех прочих объектов, которые мы хотим объяснить. Они также противятся тому, чтобы быть подменой, и это не менее верно для чудес (Claverie, 1990), моды, тендерных феноме­нов, искусства, чем для роторного двигателя или химической формулы. Вот в чем состоит вклад STS в общественные науки. Потребовалось другое определение объекта (Thevenot, 1996; Pickering, 1992): однажды обществоведы уже проходили испытание огнем, стараясь выразить в социальных терминах самую сущность того, что не принадлежит общественному, и сгорели! Конечно, этот вклад был бы немедленно утрачен, если бы мы опять принялись распределять объекты по двум лагерям: один — для фетишей, которые по причине своей легковесности могут и должны считаться «просто социальными конструкциями», и другой — для фактов, которые существенны и, по определению, избегают всех социальных интерпретаций (Latour, 1996c). Тогда я придумал неологизм «фактиши», чтобы напомнить о бесполезности такой дихотомии

...Это новое признание уникальной достаточности объектов приводит общественные науки к двум последствиям: первое отно­сится к понятию общества, второе — к тому, что именно должно быть воспроизведено, когда обществоведы пытаются подражать естественным наукам.

Я буду краток относительно первого, потому что развенчанием идеи общества как источника объяснения заняты в этой об­ласти различные авторы (Urry, Beck, Castells). В последние годы выяснилось, что существование общества есть часть проблемы, а не ее решение. «Общество» составлено, сконструировано, собра­но, устроено, слеплено и смонтировано. Оно больше не может рассматриваться как скрытый источник причинности, который якобы следует привлечь для того, чтобы объяснить существование и устойчивость какого-то другого действия или поведения

...Немалую услугу оказали общественным наукам исследования технологии, когда обнаружили, как много свойств бывшего общества (устойчивость, экс­пансия, масштаб, подвижность) существует на самом деле благодаря способности артефактов буквально, а не образно строить социальный порядок (Latour, 1996a), включающий печально из­вестную дилемму агент/структура (Latour, 1996b). Артефакты не «отражают» общество так, словно «отраженное» общество пребы­вало в каком-то ином месте и состояло из какой-то иной материи. Они в значительной мере представляют собой то самое вещество, из которого складывается «социальность» (Latour, Lemonnier, 1994).

...Что было причиной, стало предварительным следствием. Общество не состоит из социальных функций и факторов. Интерес к «общественному» не приводит к обществу как исходной точке интерпретации (Strum и Latour, 1987).

...До сих пор подражание общественных наук есте­ственным было комедией ошибок.

Обществоведы, отлученные от природных объектов и веря­щие в то, что философы науки и некоторые ученые говорили о «научном методе», были парализованы «завистью физике». Они вообразили, что великое превосходство «физиков» коренится в том, что они имеют дело с объектами, которые им подчиняются и позволяют полностью контролировать себя. Поэтому те, кто изучал социальные феномены, в большинстве своем старались максимально приблизиться к этой мифической естественно-научной картине: они хотели походить на беспристрастных ученых, которые способны по своему желанию управлять объектами и объяснять их посредством строгих причинно-следственных связей.

...Контроль над объектами, беспристрастность, солидарность и нейтральность не являются обязательными признаками лабора­торного уклада. Но не потому, что ученые и инженеры предвзя­ты, пристрастны, тенденциозны, эгоистичны, корыстны (хотя и это — часть процесса), а потому что объективность, с которой ученые и инженеры имеют дело, совершенно иной природы. «Объективность» означает не особое качество сознания, не его внутреннюю правильность и чистоту, а присутствие объектов, когда они «способны» («able» — слово этимологически очень сильное) возражать (to object) тому, что о них сказано (замеча­тельные примеры см.: Rheinberger, 1997). Лабораторный экспери­мент создает для объектов редчайшие, ценные, локальные и ис­кусственные условия, где они могут предстать в своем собствен­ном праве перед утверждениями ученых (детальную разработку такой реалистической социальной философии науки см.: Latour, 1999b). Разумеется, речь не идет о полном противопоставлении субъективного и объективного. Напротив, именно в лаборатории (в широком смысле), благодаря, а не вопреки искусственности и ограниченности экспериментальной ситуации достигается вели­чайшая степень близости между словами и вещами. Да, вещи можно сделать достойными языка. Но эти ситуации так нелегко найти, они так необычны, если не сказать чудесны, что разработка нового протокола, изобретение нового инструмента, обнару­жение нужной позиции, пробы, приема, эксперимента часто за­служивают Нобелевской премии. Нет ничего более трудного, чем отыскать способ, позволяющий объектам достойно противостоять нашим высказываниям о них.

...Чтобы достичь объективности в своем понимании, общество­веды стремились максимально снизить влияние человеческих субъектов на научный результат. Единственное решение проблемы — держать людей в неведении относительно того, что управ­ляет их действиями, как, например, в известном эксперименте Милграма, который исследовал американских студентов на пред­мет душевной черствости. Когда актор — игрушка тайных сил, только ученый находится «в теме» и может предложить надежное знание, не запятнанное субъективной реакцией испытуемых. Ведь ученый непредвзят, а субъект безразличен к тому, что, по определению, неизвестно. Условия выглядят идеальными: человеческие субъекты никоим образом не влияют на результат, зна­чит, мы создаем науку о людях, такую же строгую, как о природных объектах.

К сожалению, несмотря на то что эти вездеходы «научной методологии» делают обществоведов внешне похожими на насто­ящих ученых, они оказываются фальшивой и дешевой имита­цией, как только мы возвращаемся к нашему определению объективности как способности объекта достойно противостоять тому, что о нем сказано. Если мы потеряем эту способность объекта влиять на научный результат (чем гордятся сторонники количест­венных методов), мы потеряем и саму объективность!

...Несмотря на тревоги участников «научных войн», именно тогда, когда объ­екты изучения интересны, активны, непослушны, полностью во­влечены в разговор о них, общественные науки и начинают подражать поразительным новинкам лучших естественных наук (как раз это совершили STS со своими объектами: они позволили им возражать, причем в полный голос!).

...Этот довод (я называю его шибболет Стенгерс—Депре, пото­му что он полностью перекраивает дисциплинарные нормы) не служит оправданием количественных или понимающих школ общественных наук. Энергия и тех и других нашла бы лучшее применение, если бы вместо борьбы с воображаемой естественно-на­учной методологией (которая будто бы обеспечивает управление «просто объектами») они действительно постарались бы открыть такие редкие и порой ужасные ситуации, где ни интенциональность, ни самосознание, ни способность к рефлексии не опреде­ляют человека.

...Подведем итоги. Насколько я вижу, вещи незаслуженно об­виняются в том, что они, просто «вещи». Уточню: нам полезнее было бы вернуться к англо-саксонской и романской этимологии этого слова, чтобы вспомнить, что все вещи (латинское res, a также causa: Thomas, 1980) означают ансамбль судебной природы, который собран вокруг предмета обсуждения, reus, порождающе­го как конфликт, так и согласие. После нескольких веков Нового времени STS просто возвращают нас к обычному определению вещей как ансамблей, и это определение заставляет увидеть, что границы между природой и обществом, необходимостью и свобо­дой, между сферами естественных и общественных наук — весьма специфичная антропологическая и историческая деталь (Latour, 1993; Descola, Palsson, 1996). Достаточно просто взглянуть на любой из квазиобъектов, заполняющих страницы сегодняшних газет, — от генетически модифицированных организмов до гло­бального потепления или виртуального бизнеса, — чтобы убе­диться: для обществоведов и «физиков» лишь вопрос времени: забыть о том, что их разделяет, и объединиться в совместном исследовании «вещей», которые, будучи по природе гибридами, уже (много десятилетий) объединяют их на практике.

...Если «общественное» подразумевает Общество, а науки означают упрощение необходи­мого развития посредством уже готового разделения первичных и вторичных качеств и если все это дает право обществоведам и «физикам» насмехаться над остальными людьми за их иррацио­нальность, то общественные науки гроша ломаного (или, может быть, евро) не стоят.

Но они могут иметь совершенно другое предназначение при условии, что благодаря, в частности, STS отвергнут дихотомию первичных и вторичных качеств (которую Уайтхед так вырази­тельно назвал «бифуркацией природы» (Whitehead, 1920)) и вер­нутся к «вещам» в смысле, определенном выше. Вещи («квази­объекты» или «риск», слово не имеет значения) обладают специфическим свойством неделимости на первичные и вторичные ка­чества. Они слишком реальны, чтобы быть представлениями, и слишком спорны, неопределенны, собирательны, изменчивы, вызывающи, чтобы играть роль неизменных, застывших, скучных первичных качеств, которыми раз и навсегда оснащен Универсум. Что общественные науки могли бы делать вместе с естест­венными — это представлять самим людям вещи со всеми их последствиями и неясностями."
http://www.philosophy.ru/library/latour/whenthings.html
Б. Латур. КОГДА ВЕЩИ ДАЮТ СДАЧИ
Tags: books6, sociology7
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 14 comments