Иванов-Петров Александр (ivanov_petrov) wrote,
Иванов-Петров Александр
ivanov_petrov

Создание науки на глазах изумленной публики

Удивительно различно выглядит то, каким образом создается научное знание в разных областях. Интересно именно столкновение с ожиданиями. Ученому, занимающемуся какой-то наукой, привычно думать, что он знает, как создается научное знание, с чего следует начинать. При этом он хитренько посматривает на разных других специалистов и методологов, поскольку те обычно несут полную чушь и нечто не имеющее отношения к делу, а он, ученый, знает, как браться за дело. Во всех случаях. Внешне можно пока притвориться, будто не знает, но на самом-то деле, конечно, понятно, что все остальные заблуждаются. Конечно, наук много, но можно так сказать, что биолог знает, что сначала надо описать предметную область, создать таксономию и морфологию, описать разнообразие объектов, а потом переходить к описанию сложных взаимодействий между ними и к описанию всякой динамики взаимодействий частей и состоящих из объектов более сложных целых. Физик (хотя разных физик много, конечно), допустим, знает, что надо устанавливать фундаментальные типы взаимодействия и изучать эти взаимодействия - или знает, что сначала следует создать статику, а потом динамику. Историк, допустим, или филолог, согласится, что надо описать предметную область, только там никакой таксономии наводить не надо, это выдумки, а следует установить, например, последовательность памятников и событий. И все они вместе согласятся, что начинать надо, конечно, с опыта, с эмпирического многообразия, а вот путаницу общих понятий и построение теорий следует отложить на потом, когда станет немного яснее с опытом, тут можно начинать строить теории. То есть знание в первую и пятую очередь - эмпирическое, и только потом, на закате лет, когда уже можно себе позволить, оно начинает быть теоретическим. И тут, может быть, появится соцолог и сообщит, что все не так, начинать надо с абстракции и с построения глобальной теории, и только потом, может быть, где-то в сто двадцать пятую очередь, дело дойдет до опыта. Все взаимно посмотрят друг на друга с крайним недоверием и разойдутся делать дело.

Рассматривая, как сделаны книги по социологии, любой естественник будет страшно недоумевать - отчего там рассматривают прежде всего несчетные воззрения старинных классиков и современных теоретиков, почему там спор о теориях предшествует так никогда и не начинающемуся эмпирическому исследованию. Любой разговор тонет в бесконечном "Дюркгейм, Вебер, Вебер, Парсонс", сопровождается кратким и ёмким "Луман!" и далее уже не движется. Естественник, взглянув на это, подумает что-то по поводу низкой стадии развития науки, не вышедшей из преднаучной философской формы, о том, что они - хоть и наши современники, но просто не доразвились до той простой мысли, что надо же просто эксперимент поставить, и тогда уже можно будет работать с нормальным знанием.

Это к тому, что посмотрел лекции А.Ф. Филиппова на Гефтере (ну вот эту http://gefter.ru/archive/16729 и другие), мне кажется, там замечательно показано, как же возникает социологическое знание и начинает ощущаться, отчего они так странно действуют, почему им приходится столь противоестественно двигаться, так контринтуитивно для любого естественника. Поскольку Филиппов выстраивает свой взгляд с начала, как бы на глазах слушателей строит целую предметную область знаний (социология власти), можно видеть, как это делается. И также видно, что реальность, попадающая ему в руки, диктует определенные способы отношения к себе, способы действий - и оказывается, что в самом деле там сначала теоретизирование, а когда дойдет дело до экспериментов - кто знает. Эксперимент поставить легко и мы просто плаваем в море экспериментального материала - каждый из нас - вот только понять из этого почти ничего не получается. А делают так

Тут самые яркие, на мой вгляд, цитаты

Перефразируя классика, можно было бы сказать, что власть есть продукт взаимного непротивления обеих сторон. Если говорить более строгим, более сухим языком, то это вот что означает: не бывает власти над безвольным, бездушным предметом, хотя язык навязывает нам такое словоупотребление, иногда мы говорим, что какие-то предметы находятся в нашей власти, или когда мы говорим, что какой-то человек полностью подчинен другому, мы говорим, что он полностью в его власти. Но это не совсем точно, потому что подлинная власть не там, где нет никакой воли на противоположной стороне, а там, где воля одного, то есть властвующего, каким-то образом проникает в волю, в целеполагание, в мотивацию подвластного. И если этого нет, повторяю это еще раз, то парадоксальным образом наибольшая власть оборачивается полным безвластием, полное подчинение, которое, казалось бы, должно было радовать властвующего, оборачивается тем, что он вынужден постоянно либо совершать действия над этим бездушным предметом, потому что без его действий ничего не совершится, ничего не произойдет, либо он должен постоянно отдавать приказы, то есть все то, ради чего ему имело бы смысл властвовать, исчезает. Исчезает покорная его воле самодеятельность того, кто подвластен ему. Это такой краткий экстракт, краткое резюме того, что было сказано в прошлый раз, о чем мы довольно долго говорили.

Почему я предполагаю, что это будет сложно? Потому что сегодня речь пойдет о вещах в высшей степени абстрактных и в своей абстрактности, может быть, неубедительных. Предполагается, что социология, в том числе теоретическая социология, все-таки описывает то, что происходит на самом деле в той или иной форме, помогает нам в описаниях, как бы мы сказали, реальной жизни, как будто бывает нереальная жизнь. Я в прошлый раз, когда определял свою позицию, говорил вам, что я считаю социологию, в том числе теоретическую социологию, эмпирической наукой. Но бывает иногда необходимо придумывать некоторые ситуации, которые в чистом виде, в том виде, в котором мы их описываем как модели взаимодействия, никогда не случаются. Всегда в жизни необходимо что-то добавить к описанию для того, чтобы понять, что же происходило на самом деле.

сть очень много разных способов заставить одного человека действовать так, как хочет другой человек. Сюда относится убеждение; например, мы просто убедили человека — не манипулировали им, заметьте, а честно убедили. Я не знаю, есть ли у вас такой опыт, в моей жизни, по-моему, был один или два случая, когда люди мне говорили: да, ты меня убедил, действительно, твои резоны были справедливы. Но, тем не менее, все-таки за столько лет два случая были — значит, такие вещи бывают. Есть влияние, как мне рассказывал, кстати говоря, один коллега, в принципе принадлежащий к слою московской интеллигенции, но оказавшийся в ситуации, когда ему пришлось молодому человеку с Востока сказать: я гожусь тебе в отцы, ты себя ведешь неправильно. И этот аргумент подействовал, он как-то интуитивно понял, что лучше упирать на это, а не на что-то другое. Бывают ситуации, когда для человека, совершенно не знающего расстановку сил, создается ситуация, при которой он выступает как игрушка в чужих руках, его приглашают куда-то сказать несколько слов, но делают это не для того, чтобы получить от него информацию, а просто для того, чтобы он оказался в нужном месте в нужное время и сложил собой определенного рода пазл, как сейчас говорят, — и машинка, ему неведомая, завертелась. И таких примеров можно набрать очень много. Если мы с самого начала все это будем называть видами власти, мы никуда не сдвинемся, вот в чем вся беда. То есть здесь я стою на позиции тех социологов (это не мое изобретение), которые говорят, что надо власть дифференцировать от других способов воздействия и способов видоизменить чужое поведение, это первое. Второе: власть всегда связана с явным преобладанием одной воли над другой. То есть если в начале сегодня я вспоминал и напирал на то, что здесь есть некоторая готовность, согласие действовать под влиянием чужой воли, то в этом месте, отвечая на вопрос, я хотел бы напирать на то, что эта воля — это не просто так себе воля, это не согласие, это не консенсус, это противящаяся воля. Властвующий опирается, как на подпорку, на чужую волю, которая ему сопротивляется, именно потому что она ему сопротивляется, он и может чего-то достичь, если бы она не сопротивлялась, он бы не достиг, она должна сопротивляться, а не просто быть в наличии.

Значит, власть — это одновременно и фактическое отношение (ведь если бы этого не было, то не было бы власти), но это и отношение ожидания, возможности, это контрфактическое отношение, подчеркиваю, контрфактическое. То есть вопреки факту — факту бунта, факту неповиновения, если только удается добиться того, чтобы все-таки повеление было исполнено, власть подтверждает или утверждает себя. Но это означает в результате только одно: мы нуждаемся в постоянных наблюдениях, мы не можем опираться только на наблюдение, но мы не можем обойтись без наблюдения, мы нуждаемся в воспоминаниях — в воспоминаниях о том, какой успешной была власть. И даже если я неудачно отвечаю на ваш вопрос о самоучреждении власти, то, во всяком случае, это то, что я хотел ответить. Она учреждает себя через опыт успешных повелений, успешные повеления включены в ее историю. Мы начали наблюдение власти с нуля, ничего не было, и вдруг появилась история, и в этой истории есть опыт успешного повеления и опыт безуспешного бунта, и опыт повиновения. Это позволяет нам говорить, что отношение именно поэтому устроено не так, как устроено распоряжение вещами. Чем больше ты раздаешь вещей, тем меньше у тебя остается, с властью же дела обстоят иначе: чем длиннее и многообразнее история успешных повелений, тем больше ее становится. Почему ее становится больше? Потому что она находится в области возможности, а власть — это возможное, соответственно, отсюда ожидание. Ожидания, что власть будет успешной, входят в ткань рассказов о власти. Рассказывая о власти, наблюдатель сообщает об опыте успешных повелений. Опыт успешных повелений переходит в опыт повиновения тех, кто узнаёт о власти, и поэтому рассказы о власти становятся тем, что укрепляет власть. Точно так же и рассказы о крушении власти, рассказы об изъятии власти, о передаче власти и всем остальном входят в социальный опыт и позволяют говорить: в той ситуации власть будет потеряна, в этой ситуации власть будет трудно передать, а вот в этой ситуации власть оказывается под угрозой.

— А теперь простой вопрос о ситуации, которую я бы назвал распределенная власть. Семья, муж и жена, муж: накорми меня, — это проявление власти? Он поел, скажем, залег спать, встал, жена говорит: вбей гвоздь, — это проявление власти? Это распределенная власть или отсутствие власти?

Александр Филиппов: Это как раз очень хороший вопрос, именно потому, что он показывает необходимость аккуратного распоряжения терминологией. Если мы говорим, что власть есть отношение на данный момент, то мы можем сказать, что в одной ситуации у него была власть, в другой ситуации у нее была власть. Но на самом деле вполне возможно, что при более внимательном наблюдении мы выясняем, что это не приказ и не навязывание своей воли, а, например, напоминание о кооперативных отношениях, сложившихся в этой семье, и не более того. Но повторяю, даже если мы могли бы играть с этим примером, сам способ постановки вопроса вполне оправданный, он означает только одно: что, фиксируя ситуацию власти или отношения власти, мы должны очень сильно позаботиться о том, чтобы сказать: «В данном эпизоде или в данных отношениях, продолжающихся столько-то времени при определенных условиях, при определенных обстоятельствах, она есть, а при других ее нет».

Вопрос из зала: То есть если я как наблюдатель начинаю обозревать момент, который мы описывали, то я могу сделать вывод, что это проявление власти? Но я не знаю историю, не знаю о договоренностях, о ситуациях, в которых действует один и другой! В истории это не заложено, и поэтому для них это не проявление власти внутри семьи, это исполнение договоренностей, относительно которых они свои позиции согласовали.

Александр Филиппов: Понимаете, в социологии, особенно в антропологии, вообще говоря, не принято делать такие скороспелые выводы, я имею в виду не ваши выводы, а выводы на основании, скажем, одного моментального наблюдения: посмотрел, сказал: ну, вы разве не видите, что это оно и есть, — и все. То есть антропологи все-таки предпочитают очень долгие наблюдения, чтобы было ясно, что там произошло. И поэтому я с самого начала предупредил, что эта конструкция простенькая, в которой истории нет, я искусственно обрубил историю именно для того, чтобы потом стала ясна ее необходимость. Если вы не знаете истории, ваше наблюдение не даст вам ничего.

— То есть оно недостоверно по своей сути? Оно фактично? Я наблюдаю данный феномен, но оно не достоверно, потому что я не обладаю тем объемом информации, который требуется, чтобы принять решение, власть то или не власть?

Александр Филиппов: Да.

Да, перевес сил, но перевес сил, который оказывается пролонгированным. Но когда мы с этим прафеноменом или первофеноменом разобрались, понятно, что придется сюда подключать и пространственный объем, то есть насколько удалены могут быть те, кто подвластны, и усложнять рассказ о ней ситуациями, в которых она то есть, то нет, то кажется, что она будто исчезла, то вдруг она снова появляется. Поэтому в части понимания все абсолютно адекватно, но с этими небольшими добавлениями, а в части примера, который вы привели, о том и речь: как только мы пишем «Власть» с большой буквы и опять начинаем мыслить ее себе как сундук, в данном случае набитый возможностями, у нас начинаются проблемы с описанием конкретных ситуаций. Как только мы говорим о власти как об отношении, мы говорим: да, уже, казалось бы, ее нет, то кому это «казалось бы»? Некоторому повествователю, некоторому наблюдателю, который выстроил свой нарратив о том, как власть была утрачена, а потом снова обретена. А где она была в тот момент и кто мог судить о том, была она или нет в тот момент, когда этот второй полк еще не нашелся? Где она была в тот момент? Она нигде не была, понимаете, и ей негде быть, она появляется в отношении, она кристаллизуется из ожиданий, основанных на рассказах, которые в свою очередь передают опыт успешного совершения власти.

да, я совершенно сознательно не говорю об авторитете и о господстве, потому что надо сначала разобраться с чем-то одним, то есть понятно, что рано или поздно зайдет вопрос об авторитете, понятно, что рано или поздно, я сегодня уже упоминал об этом, придется обратиться к соответствующему параграфу у Вебера, где о власти сказано три строчки, а о господстве десятки страниц. Забегая вперед, могу сказать, что понятие власти как отличное от понятия господства неудовлетворительно, с ним вообще ничего нельзя сделать, то есть о власти имеет смысл продуктивно говорить только тогда, когда вы, если угодно, на 90% отождествляете ее с господством, то есть господство — вид власти, а не полностью отличное от нее понятие. Тогда только можно говорить о легитимной власти, о других интересных вещах. Вы понимаете, что у меня в голове Вебер зашит намертво, как вирус. Если я говорю, что власть есть там, где есть повеление, а повеление — это немного другая формула для приказа, потому что повеление — более широкое понятие, чем приказ, но это из того же разряда, это значит, что я не хочу идентифицировать власть как простое навязывание воли любым способом, но для меня принципиально важно сосредоточить внимание на моменте повеления. Повеления просто так не бывает, оно формулируется; оно есть именно повеление, а не как угодно выраженная воля, именно в этом был смысл примера с молоком и всех остальных примеров. Меня не удовлетворяют те концепции власти, в которых она рассматривается как просто каузальное отношение, когда действие одного является причиной действия другого.
Tags: books6, sociology7
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 61 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →