Иванов-Петров Александр (ivanov_petrov) wrote,
Иванов-Петров Александр
ivanov_petrov

Отличия науки от экспертного знания

не так давно меня попросили сказать, что я думаю об отличии науки от ненауки. Это - на мой взгляд - очень большая и трудная тема, крайне мало исследованная. То есть профессионалы-науковеды высказали не так много здравых идей по этому поводу. То, что думают ученые-практики об этом, в счет не идет - это просто суеверия. Ученые профессионально знают (в лучшем случае и в лучшихъ своих образцах), чем хорошая наука отличается от плохой науки. А чем наука отличается от другой деятельности - обычно никакого здравого понятия нет.
В частности, по этой причине мне крайне не хотелось говорить об этом, слишком много возникает обид. Но по некоторому случаю пришлось об этом подумать, и тут я вспомнил, что просили высказаться.

При желании разграничить науку и ненауку ответ следующий. С каждым видом ненауки разграничение - отдельная проблема, и при описании данной проблемы объект - наука - будет несколько иной. Когда проводят границу между наукой и верой, наукой и лженаукой, наукой и магией, оккультизмом - говорят о разных вещах, о разных аспектах дела, понятие науки поворачивается разными сторонами. Можно представиь себе картинку - пересекающиеся круги и овалы, каждый в каком-то месте с утолщенной границей. Смысл этого образа - для того, чтобы выстроить разделение с какой-то иной областью знания, понятие науки несколько изменяется, и та наука, о которой говорят при разделении с религией - не вполне та же, которая мыслится при обсуждении границ с лженаукой. То есть не сущестует единой, как кирпич, с четкими границами науки, у которой есть границы с прилежащими телами. Есть иное: некая область, состоящая из огромной совокупности разнородных способов действовать, и при попытке четко отделиться от соседней области сама исходная область несколько меняется. Буквально: если вы будете тщательно описывать, какова наука в отличие от веры, у вас что-то из признанной науки отойдет к другим областям. Вы захотите поправить дело и будете разграничиватьтам - и новые области, прежде уверенно относимые к науке, выскочат в другой предмет. Самый известный случай с Поппером, как у него теория Дарвина вылетела из науки, но дело не в этой истории - это просто всегда так бывает. То математика вылетит, если кто-то напирает на "материальность", то гуманитарные науки вылетят, то какой-нибудь ражий естественник легко пожеотвует историей, и вслед за ней унесет и палеонтологию. В общем, это не так просто, как кажется тем, кто такими вопросами не занимался. Иначе говоря: никакого четкого отделения всех видов науки от всего иного не существует, это каждый раз конструкторская деятельность, проводя границу, мы одновременно заново конструируем понятие науки, которое в чем-то в крупном или в мелочах - отличается от обыденно (некритериально) определяемой науки как принятого социального института. И в этих играх еще участвует язык, потому что science, Wissenschaft и наука - разные вещи. Так что каждое конструирование поневоле происходит в рамках естественного языка, а при попытке перевода - переводчик заново конструирует ту идею, которую хотел высказать автор.

Поскольку дело обстоит таким образом, рассказывать, чем наука отличается от всего, что можетт быть с ней перепутано - от инженерного знания, веры, мистики, магии, оккультизма, лженауки и пр. - это работа на очень большой объем. Чтобы показать, как такое разделение происходит, я возьму не очень привлекающую внимание сторону науки - надеюсь, если разобраться с такой неожиданной стороной дела, станет понятней, как надо себя вести в вопросах разграничения науки и лженауки, которые недавно стали модными. Итак, посмотрим, как отличается научное познание и знание экпертов. Знанием экспертов я буду называть неоформленную область познания, которая ищет истину, причем с очень практическими целями. Это - разведка, создания знаний спецслужбами, работа детектива и т.п. Все эти разные профессионалы ищут истину. Чем же их способ размышлений отличается от познания ученого, который тоже ищет истину? Или ничем не отличается? Чтобы не окнцентрироваться именно на спецслужбах, можно говорить в более общей форме - о знании экспертов. Людей, глубоко погруженных в некоторую область опыта и хорошо ее знающих, которые - например - в каких-то целях пытаются высказать ряд правдивых суждений об этой хорошо известной им области.

Делая шаг в сторону. Чтобы ознакомиться с тем, как мыслят разведчики, можно взять книги, написанные разведчиками, оставшимися без работы. В 90-е годы многие советские разведчики оказались брошенными, всем было не до них, и там были все варианты исхода - кто-то уезжал без приказа, или возвращался в Россию, или оставался и выживал, ожидая связи, или начинал свои игры, обычно с бизнесом, умирал, обогащался - в общем, все варианты. И некоторые разведчики в это безумное время написали книги о своей деятельности, причем некоторые пытались таким образом, в таких книгах, отчитаться о проделанной работе. Их, скажем, послали исследовать Китай - и вот они результат труда публикуют. На русском, в открытой печати, только микротиражом. Насколько это полезно разведке - не мне судить, но познакомиться с тем, как работают, как думают разведчики - вполне можно. Можно также произвести сравнение с экспертами в других областях - экономистами, политологами и пр. Они публикуют множество текстов, и можно видеть, как они исследуют предмет. Достаточно понимать, о чем с методологической точки зрения идет речь и какие операции производятся, и тогда деятельность таких экспертов может быть представлена так, что теперь она будет сравнима с деятельностью ученого, и при сравнении можно увидеть различия.

Первое, что можно увидеть: ищущие истину "эксперты", разведчики, спецслужбисты и детективы действуют тем же научным методом познания. Причина вовсе не в том, что они хорошо знакомы с наукой и научным методом, а просто потому что нет другого метода. Сами они его изобретают, или берут из общего фонда знаний нашей цивилизации, придумывают специальные приспособы или заимствуют - не важно, все равно при знании, как что называется и как что в науке работает, можно видеть - это, конечно, научный метод, какой же другой. Если б был какой-то еще дающий практические результаты метод, ученые бы его, несомненно, использовали бы.

В чем же состоят отличия? Эти эксперты, детективы и спецслужбисты используют особенный вариант научного метода: убирают фильтр, который в науке стоит на опыте. Причина: иной тип задачи. Детектив должен найти вот этого конкретного убийцу, его не волнует социальная устойчивость метода нахождения преступников и прочие социотехнические вещи, ему нужна конкретная правда вот про этот случай. И если ему могут помочь факты, которые ученый бы из осторожности еще сто лет проверял, то детектив примет их во внимание не задумываясь. Деятельность внешне одна и та же: отыскать истину, а социальные институты, в рамках которых действуют эти агенты - разные. Ученый входит в такой институт, где очень важны социальные связи, взаимные рецензии и оценки, рейтинги журналов и вот это все. Это - помимо всяческого вреда - направлено на пользу: устойчивость социального института в целом. А детектив находится в рамках института, где устойчивость достигается иными средствами - приказами начальства. есть приказ - и вот он детектив, назначен, и устойчивость его положения, упрощенно говоря - пистолет и жетон, и за ним - силы государства. И потому заботиться о социальной преемственности детективного знания ему не надо, что ему надо - этой поймать вот этого преступника, это его работа. И большинство людей принимают метод работы эксперта-детектива за научный метод, потому что детективный метод романтичнее, проще, понятней обыденному сознанию: в самом деле, просто и ясно, конкретно: найди, кто убил. Любой ценой, и уж точно можно пожертвовать ради скорости расследования всякими методологическими изысками. У нас тут тело стынет, не до грибов.

Оказывается, нормальная наука (социальный институт) держит очень сильный фильтр в области опыта: совершенно не все существующее наука готова признать в качестве опыта, и это не ее порок и не ошибка, а существенное отличие науки от других форм познания.

Пример. Широко известный пример - отпечаток кроссовки в триасовых слоях, палеонтологическое "доказательство", что люди в обуви передвигались по Земле сотни миллионов лет назад. У энтузиастов это - доказательство бытия пришельцев, обратное доказательство того, что со временем будет изобретена машина времени и т.п. А в науке этот факт отсутствует. То есть кусок породы с отпечатком неясного объекта есть, а отпечатка ноги в кроссовке и специальных его исследований - нет.


чуть отредактировано для большенй убедительности сторонниками "обуви"

http://sivatherium.narod.ru/creawork/g_kuban/nevada/nevada.htm

Ответ науки об этом звучит примерно так: "объект является расколотой железнорудной конкрецией, возможно, подвергшейся некоторому воздействию эрозии. Такие конкреции часто обладают овальной формой и концентрическим полосатым рисунком, напоминающим «след обуви» из Невады. Как отметили на сайте amonline.net, «странные формы конкреций вызывают любопытство, и их часто могут принимать за ископаемые остатки, кости, метеориты или другие необычные предметы. Конкреции могут иметь правильную форму в виде блоков, коробок, труб, плоских дисков, пушечных ядер, или даже напоминать части человеческого тела, например, ступню или ребро». "

Главное в науке - устойчивость создаваемого знания, даже не "воспроизводимость", а устойчивость. Наличие современной обуви миллионы лет назад противоречит горам фактов. Принять этот один факт "на равных" - это поставить под сомнение чудовищные объемы фактического и теоретического материала. Правильная стратегия - не делать этого. Нет такого факта "след обуви в слоях триаса".

Коррекция фактов вызывает у непосвященных ужас. Это обнажает бесстыдное манипулирование в самой чистой области познания. Между тем делается это обычно "бездумно", ученые воспитываются так, чтобы автоматически-бессознательно производить коррекцию опыта. Достигается это натаскиванием на стандартные процедуры в каждой науке. За этой бездумностью стоит не непродуманность, а глубокое методологическое основание. Согласованные объемы разнородного опыта - большая ценность. Из-за одного факта разрушать, подвергать сомнению эти строения познания - непозволительный риск. Именно поэтому наука - настоящая - не использует критерий фальсификации Поппера. Ни из-за какого противоречащего факта перестраивать теорию не надо. Теория безмерно дороже факта. И вопрос, с чем сравнивать. Пока перед глазами отпечатки кроссовок - это похоже на них. Но геолог вытаскивает кучу "странных конкреций", где очевидно, что случайным образом воспроизводятся формы живых тел - и проблема исчезает. Дальше можно рассказывать о минералах, в которых как бы "нарисован" живой лес с елочками или еще какие картины, и мы переносим только что поражавший воображение факт отпечатка ноги в совсем другой раздел фактов. Ну да, диковинно и странно, что похоже на пятку. Но камней много - отчего бы не отыскать одного, похожего на след обуви.

Я расскажу два примера, чтобы было виднее, что происходит с фактами в науке. Первая история - археологическая. Это анекдот, когда-то там была реальная история, но после пересказов многое стало ярче. Итак, раскоп, студенты копают, находят древнегреческую вазу, замечательная находка, но уже поздно, вазу оставляют в раскопе и идут спать. Ночь, в лагерь возвращаются пьяные рабочие, и на вазе появляется нацарапанное слово из тех трех букв. Наутро следует описать изъятый из раскопа объект. Это будет первоописанием, с которым будет иметь дело научный мир, это будет создание факта. И вот вместо того, чтобы выдвигать гипотезы, будто древние греки виртуозно матерились и знали русский, было составлено множество нудных документов, в которых множество раз было повторено слово из трех букв и общий смысл состоял в том, что это слово следует считать небывшим, не имеющим отношения к находке и его в истинном первоописании объекта не должно быть; нету такого факта - греческая ваза с русским ругательством из слоя возрастом 4000 лет, слово - артефакт.

Другая история из биологии. Есть теория естественного отбора, издавна полагалось, что видообразование - процесс длительный, занимает миллионы лет, сотни тысяч лет, ну, десятки тысяч. И вот в пятидесятых годах исследователь Георгий Христофорович Шапошников провел опыт. Я буду очень краток - иначе эту историю придется рассказывать страницами. Объект - тли. Шапошников пересаживал тлей с одного кормового растения на другое, грубо говоря, с яблони на щавель. Шапошников был систематиком тлей и потому тщательно отслеживал изменения, которые происходили с тлями. Те дохли в чудовищных количествах, но выжившие при этом меняли морфотип. Так что когда популяция стабилизировалась на новом растении, это - по оценке систематика - был новый вид. Во всех опытах использовались чистые клоны, произведённые партеногенетически от одной самки. Так что никакого генетического разнообразия, скрытого от глаз исследователя, там не было. При желании можно начать копать отсюда https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%9E%D0%BF%D1%8B%D1%82%D1%8B_%D0%93%D0%B5%D0%BE%D1%80%D0%B3%D0%B8%D1%8F_%D0%A8%D0%B0%D0%BF%D0%BE%D1%88%D0%BD%D0%B8%D0%BA%D0%BE%D0%B2%D0%B0_%D0%BF%D0%BE_%D0%B8%D1%81%D0%BA%D1%83%D1%81%D1%81%D1%82%D0%B2%D0%B5%D0%BD%D0%BD%D0%BE%D0%B9_%D1%8D%D0%B2%D0%BE%D0%BB%D1%8E%D1%86%D0%B8%D0%B8 При желании углубиться http://www.evolbiol.ru/document/1250

У Шапошникова за один сезон происходил акт видообразования (в некоторых сериях опытов - два акта, вид менялся на другой и успевал еще вернуться обратно). Это факт, показывающий, какова истинная скорость видообразования в эксперименте. Факт был замолчан, хотя еретически настроенные горячие головы подбирали коллекции фактов, где говорилось о быстром видообразовании - за два десятка лет, за полсотни лет. Но скорость в опыте Шапошникова была потрясающей. Когда еще несколько лет назад я приводил этот пример, мне в ответ говорилось, что этого не может быть: если б это было правдой, ученые всего мира уже тысячи раз повторили бы опыты Шапошникова и его бы опровергли, или подтвердили, и не было бы вопроса, просто не может быть, чтобы такой результат был в науке - и оставался десятки лет неповторенным, в этом смысле непроверенным, ведь он противоречит всему и наука, как она устроена, просто обязана кинуться проверять такую потрясающую штуку. Говорящие так просто показывают, что они не знают, как устроена наука - у них в голове есть модель, они думают, что реальность соответствует их модели, но это не более чем суеверие.

Не кинулась. Опыты в самом деле были почти забыты. Они так и не повторены. На сегодняшний день есть несколько "тривиализующих" объяснений. Например, говорят так. Тли, объект опытов Шапошникова - это по сути симбиотический организм, они не могли бы питаться растительным соком, если бы в кишечнике у них не жила колония бактерий. При ненормальном питании обычный путь развития бактерий меняется, могут возникать новые формы бактерий, то есть новые запрограммированные в геноме бактерий варианты нормы. Далее предполагается, что измененные бактерии способны в некоторой степени и в некоторых пределах способны менять форму тела - возможно, не напрямую (непосредственно бактерии), но заполненный бактериями участок кишечника при коррелятивном взаимодействии с другими развивающимися зачатками тела. Признается, что фактически Шапошников видел то, что видел, но интерпретировал увиденное неверно. Он наблюдал изменение бактериальной нормы, появление среди бактерий новых морфозов, частных приспособлений для такого-то типа неблагоприятных условий, и коррелятивные изменения у тлей, за этим последовавшими, а не то, что стоит называть видообразованием. Возможно, это не так - есть и другие тривиализующие объяснения. Только чего нет - нет десятков лабораторий, которые бы на разных объектах, разных видах тлей повторяли опыты Шапошникова. И можно обратить внимание на характер этих новых, добавленных к опытам Шапошникова соображениям о бактериях. Что это? Это косвенные обстоятельства, неизвестно, в каком отношении находящиеся к прямым результатам опыта. В данном случае тривиализующее "объяснение" служит понятной функции: защищает синтетическую теорию эволюции от единичного критического опыта. Может оказаться, что эти соображение, про бактерий - верные. А может не оказаться.

Классический пример - работы Барбары МакКлинток по транспозонам. Открыла она их в 1951 и должным образом опубликовала. Ей повезло, не на русском. Долгое время на работы не обращали внимание и считали такой вот "чудинкой", ну, странный результат, всему противоречащий. В 1983 г. - Нобелевская премия. Однако, как понятно, на одну Нобелевскую, которая получается из такого непризнанного забытого открытия - многие тысячи работ, которые не были вспомнены.

Итак, на "входе" в науку, прямо на той области, где находится первичный недифференцированный опыт, в науке находится довольно мощный фильтр, который многие как бы факты не пропускает к исследованию, это просто не считается научным фактом. Как сказали бы в XVIII в. - игра природы, диковина. Сейчас произнесут что-нибудь про случайность и вероятность. Не важно. Важно, что наука как социальная машина содержит мощный входной фильтр на факты и профессиональные исследователи в каждой области выучены пропускать к исследованию только "правильные факты", которые они обучены бессознательно распознавать. Бессознательно - потому что они обычно не методологи и понятия не имеют о том, как устроено научное познание, они просто выучены работать по образцу, по лекалу, и образец диктует в данной области поведения такие-то действия. Например, "дешевле" придумать тривиализующее объяснение для феномена, чем менять устоявшиеся и в тысячах случаев оправдавшие себя теории. (Это, кстати, показывает истинную роль фальсификации: она не работает в реальной науке, из практически любого положения можно придумать объяснения за данную теорию или против. Теория фальсификации придумана как идеальный пример для атомарных высказываний о фактах, когда факт описывается простым предложением и на него можно ответить да или нет. Теория фальсификации вообще неприложима к тому, из чего состоит почти вся наука - из сложнейших комплексов, состоящих из очень сложно связанных фрагментов наблюдаемых природных феноменов и продуктов интеллектуальной обработки, к чему простые ответы вообще неприложимы).

Итак, наука принимает к рассмотрению вовсе не все факты и эксперименты, на входе у нее стоит мощный фильтр. Потому что наука - не индивидуальная, а социальная деятельность, это социальный институт. А у разведчика, детектива, эксперта таких ограничений нет. Он имеет дело с единичным случаем и его интересует истина вот по этому самому поводу, у него конкретная задача познания и он - индивидуальный разум перед данной задачей, его требования к устойчивости результата много ниже, чем у социального института науки. И эксперт (детектив, разведчик etc.) берет любые факты. Исследователь Китая собирает факты в газетах, на календарях, в романтических астрологических советах влюбленным, в какие дни лучше встречаться, берет обряды, привычки, легенды, тосты - что угодно. У него нет фильтра, он объективен и принимает к рассмотрению любые факты, запоминая их, делая попытки увязать их в систему, уничтожая ложные наблюдения... Он действует так, как в глазах "обывателя" (в том числе - многих практикующих ученых) устроена наука. В том и дело: то суеверие, мнимое представление о том, как устроена наука - оно используется для реальной деятельности как раз вне науки и это как раз признак ненаучного познания. Вот это самое исходное - что наука объективна, она бесстрастно принимает все факты, делает критические эксперименты и как только что не сходится - отбрасывает ложные теории и ищет следущие... Это все сказка, и как раз действие по этой программе показывает - это не наука, это родственная деятельность, если работу эксперта или разведчика считать родственной научной. По крайней мере, похожей и с той же целью - установить истину.

Эксперт всё рассматривает как информацию о предмете исследования, сопоставляет, запоминает, изучает, устанавливает связи - короче, это вторая стадия исследования, сравнительная. Дальше он по выявленным сходствам и различиям строит картину мира ("как на самом деле что происходило"). Потом он может проверять эту картину, используя гиптетико-дедуктивный метод и эксперименты (направленное наблюдение, создание объектов). Все эти действия прописаны в общей методологии научного исследования и всё поведение детектива, разведчика и пр. ничем не отличается от поведения ученого. Он тем же методом решает познавательные задачи, ищет истину. Только "на вход" в его исследование фильтра нет, он готов принять в рассмотрение факты, которые не примет ученый. И потому с точки зрения науки его исследование бессмысленно, оно не имеет научной ценности.

Почему сразу так жестко? Может быть, он вот этот факт взял зря, это злой артефакт, но если его убрать, вся картина будет правильной? Может быть. Но вот какие обстоятельства. В готовой картине мира, которую мы видим на схеме научного исследования, в очень сложную сеть объединены факты и продукты их обработки, там высок процент интеллектуальных продуктов, объединенных с феноменами. Это сложная система, и как именно повлиял на нее учет того единственного артефакта - без специального исследования понять нельзя. Обычно провести исследование, выявляющее все связи артефакта в готовой теоретической картине - сложнее и дороже, чем просто с нуля провести исследование данной предметной области.

И есть гадкий логический закон: из лжи следует все, что угодно. Если в основании исследования была положена - среди множества других - ложная посылка, ложное положение и факт, то получиться может что угодно, в конце концов, может получиться правда - то есть итоговое высказывание исследования будет точно таким же, как у правильно проведенного исследования. Только вот в этом нельзя убедиться, нельзя в этом быть уверенным. И поэтому экспертное рассуждение, принимающее во внимание "лишние" факты, взятые без фильтра - это художественный свист, на который при желании можно обратить внимание в поисках вдохновения, но который нельзя включить в исследование как готовый результат, как то, в чем можно быть хоть несколько уверенным.

Так выстраивается отличие науки от экспертного (разведчицкого, детективного) исследования. Если бы мы взялись рассказывать, чем религия отличается от веры, от мистики, от оккультизма и магии, как выглядит критерий отличия от лженауки - нам пришлось бы построить такую границу для каждого данного случая. Пример с фильтром на входе, который отделяет факты чистые от нечистых, нам бы не помог - другие области познания могут полностью совпадать с нормальной наукой в этом вопросе и брать строго ту же совокупность фактов, что и нормальная наука, то есть пользоваться ее фильтром. То есть в других случаях решение вопроса разграничения будет иным. Для каждой деятельности придется строить свою границу - скажем, задавшись вопросом, чем отличается наука и искусство, придется трудно изучать совсем неведомые области, банальный ответ про "уникальность-неповторяемость" натыкается на искусство, необходимо связанное с копированием, или с ситуацией, когда художник создает много одинаковых произведений и специально уничтожает все кроме десяти, чтобы они дороже стоили. Или на ситуации неповторяемых ситуаций в науке. Ответ на деле прост - это теория решает, что такое факт, и то, что с обыденной точки зрения не повторяется, можно сделать повторяемым. Каждый лист на дереве уникален (любимый пример XVIII века, с легкой руки Лейбница). Решается вопрос очень просто - будем считать, что это объекты одного класса и в рамках некоторого класса задач листья неуникальны. И мы будем спокойно изучать формулы листорасположения и решать многие другие задачи, не обращая внимание на то, что можно выстроить рассуждение, в рамках которого уникальный лист не может являться объектом науки. То есть представление, что уникальные объекты не могут изучаться научным образом - это из того же набора суеверий. Там действуют совершенно иные границы.

"Уникальный объект" изучается наукой ровно как любой другой, поскольку о его уникальности ничего не известно. После проведения операции сравнения и других методологических операций в качестве вывода научного исследования может быть сказано, что объект уникальный. Тем самым уникальность - это не свойство объекта, претпятствующее его научному изучению, а результат научного исследования. Разумеется, уникальные объекты могут исследоваться. Суеверие намекает, что с такими - уже частично изученными - объектами могут быть последующие проблемы, ну так это другой разговор.

Так что построение границы с какой-либо областью, которая ищет истину - это и религия, и искусство, и инженерное дело и много чего еще - это конструкторская задача, она связана с построением понятия об устройстве данного социального института, прояснением его функционирования и нахождением отличий от специально выделенного аспекта одного из таких институтов - который мы называем "научным методом". Это специально выделенный для решения определенных познавательных задач интеллектуализированный аспект функции социального института науки.

Вот так длинно получается, и это только для конструирования отличий от экспертного знания. Научное знание - по самым существенным характеристикам социальное, а экспертное знание - индивидуальное (не касаясь того, что они входят в разные социальные институты). В результате индивидуальное знание (мнение) имеет возможность проникать туда, куда очень долго не заходит научное знание. Тут причина, по которой имеет смысл разговаривать с понимающими людьми - мнения могут оказаться ценными для понимания некоторой проблемы, хотя они не могут ложиться в основу научного знания.

Ну, если угодно, это один из смыслов существования ЖЖ и социальной сети. То, зачем имеет смысл разговаривать, помимо прочих смыслов.
Tags: philosophy3, science4
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 151 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →