Иванов-Петров Александр (ivanov_petrov) wrote,
Иванов-Петров Александр
ivanov_petrov

Category:

книги

обычнейшая тема - книги, которые повлияли. Странно, я человек весьма книжный, но не могу назвать такие книги. На меня влияли не книги, а люди и время. Дух времени и дух того или иного человека - иногда практически вне слов, которые он говорил - могли повлиять, а книги - нет. Книги приходили вслед за людьми - когда уже было ясно, что из этих книг надо брать. Пожалуй, книги служат узелками - они не столько содержательны сами по себе, сколько сохраняют сложные концепты и конструкции, которые стали понятными в связи с каким-то человеком или с каким-то временем.

Так что влиятельных на меня книг - нет. Нравившиеся - есть, но по каждой - множество оговорок. Например, к 15 годам я пять раз подряд прочел целиком Войну и мир. Как-то книга затягивала и не давала прекратить чтение, есть в таких книгах непрерывный ритм. Так же парой лет позже я перечитывал подряд тома Пруста. И так же не могу оторваться, раскрыв на любом месте, от Мастера и Маргариты. Но не сказал бы, что Пруст или Толстой "нравятся". Это совершенно неуместное слово. Примерно как сказать что они - фисташковые. Почему фисташковые? А почему "нравятся"?

Они скорее как пейзаж. В нем есть очень красивые места, а есть свалки. Но дело в том, что его надо пройти, а не в любовании местом - хотя идти может быть приятно.

Чтобы не показалось, что я читал только Толстого - в то же время мне безумно нравился Сетон Томпсон и Леонид Соловьев. Но не могу сказать, что эти книги повлияли. Скорее, это были какие-то "представления", в которые можно было уходить фантазиями и мечтами. Что вычерпывается из книги, зависит в первую очередь от читателя, и в тридцать вторую от книги. Я в те годы читал Платона и Аристотеля. Платон был великолепен, а Аристотель зануден и туповат. Я был убежден, что я - разумеется, платоник, и не аристотелик. Деление это я полагал глубоким и самобытным, отчего измышлял, кто вокруг аристотелик (не наш), а кто - платоник. Столь же глубоко и фундаментально понимался дуализм Толстого и Достоевского. Конечно, я был за Достоевского, а противниками были те, кто больше любил Толстого.

Приключения Швейка мне нравились много больше Трех мушкетеров, но фундаментальных выводов я, к сожалению, сделать не догадался. Запытанный стихами, я их ненавидел и, кинув взгляд на строчки, выровненные по центру, отталкивался на страница полторы от них - как от ссылки на Ленина или Маркса. Это уже потом пришлось потратить несколько лет на прочтение поэтов, что было страшно тяжело.

Меня оставил равнодушным Сэлинджер и Гамсун, я фыркал от Блока и тайно скучал от Стивенсона и Купера. Стругацких можно было читать, что было их несомненным достоинством, и нравился Лермонтов. О каких книжных влияниях может идти речь? В это время человек глух к внешнему миру, в нем столько всего, свиристя, разворачивается изнутри, что этот внешний мир как обои в комнате, которую поспешно проходишь. Книги приходят не со своим содержанием, а с питанием - дают возможность "проиграть" в их структурах внутренне-возникающие траектории. Игрушки можно покупать - но они и сами делаются. Нет машинок? В первом классе, помню, были у меня катушечные танки. Катушка от ниток, из хозяйственного мыла вырезалась круглая втулка, спичка была рычагом и аптекарская резинка - мотором, она скручивалась, танк ставился на позицию - и потом пёр вперед. Чтобы не было прокрутки, ножом у катушки на дисках вырезались зубцы. То, чего не было в книгах, приходилось выдумывать самому. Кое-что можно было не выдумывать, а взять нужное из книги.

Я читал Жюля Верна и Канта. Пролегомены прочел один раз и гордился этим, а Таинственный остров - 15 раз и этого стеснялся. Стефан Цвейг мне казался очень умным писателем, Ромен Роллан - изрядным романистом, Ибсен же был скучен до ломоты в висках. Любимым писателем лет в 14 был Джек Лондон - как я тогда рассуждал, у всех есть свои достоинства и провальные недостатки, но по сумме баллов Белый Клык был лучшим романом вместе с Майклом, братом Джерри. Тогда же я разрабатывал теорию антипсихологизма у Достоевского, что его герои - полые, это не персонажи с психологией внутри, а ловушки для читательского интереса, с вывернутой психологией.

Мамардашвили сделал всеобъемлющую философию из Пруста, потому что он ему нравился, он был европейцем до мозга костей, а суть европейца такова, что на неевропейских людей само его существование оказывает философическое воздействие. Я был ничуть не плоше Мамардашвили и выстроил концепцию кармы на Графе Монте-Кристо. Тоже всеобъемлющую. Каким-то образом оказался прочитан Пушкин, которого я читать не хотел, потому что "школьный", и всосался в кровь, хотя я думал, что Капитанская дочка - очень скучное произведение. А я с напряжением читал Чехова и Островского - совершенно зря. Европейская мистика понималась из Тиля Уленшпигеля - из него извлекалось почти то же, что из Парацельса. Данте, несмотря на все усилия, воспринимался как приключенческий роман, Апулей - как фантастика.

Это не имеет никакого значения.
Tags: books6, culture2
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 139 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →