Иванов-Петров Александр (ivanov_petrov) wrote,
Иванов-Петров Александр
ivanov_petrov

Category:

Возвращение текста 2


Очередная Осень
6
Неужели нельзя наконец простить себе свои обиды и перестать обижаться на мир? Резкий кризис, опять и снова. Но это не объяснение. Поблекла цель? Книги попадаются… Не то чтобы глупые, но – известно все, появляются лишь старые ассоциации. Как будто забыл что-то дико важное, и даже не помню, из какой это области. ГБ не дура. Пришлось говорить. Осталась некоторая недоговоренность. А есть ли такая ведь – адаптация к дестабилизации? Плохое настроение неэтично. Как всякий пессимизм. Ощущая краткость жизни, невозможно всерьез относиться к житейским неурядицам.
Особенно чужим.
Объявление: «НА РАДОСТЬ ХОЗЯЙКЕ. Молодой научный сотрудник снимет комнату на длительный срок.»
Хищные калоши. Амбивалентность бятости (так в тексте.)
Всякий по-своему спасается от солнца: сциапод закрывается своей огромной единственной ногой, лежа на спине, а панотии прячутся в свои уши как в створки раковины. Имеющий уши да…
Что это? Всплеск самоутверждения? Неудовлетворенность всем – зарплатой, друзьями, собой? Отлично звучит: по свободной земле будут ходить только кони и люди.
Не имеющая корней в себе воля рушится внутрь себя, медленно и величаво.
Когда устаешь наслаждаться собой, начинаешь уничтожаться.
* * *
Силаниум. Мне нечего сказать. Я почти ни во что не верю. Я ничего наверняка не знаю. Хочется побыть в одиночестве. Я – последовательный неминист и всякому другому одиночеству предпочитаю одиночество в толпе. Нет опасности, что тебя опять потянет к людям.
Хорошо, что на свете есть вокзалы?
Находятся люди, которые заменяют длинные скамейки в залах ожидания на ряды кресел, даже ограниченных ручками. Эти люди не правы.





7
Что можно сказать… Всегда – ничего. Верить в свободу выбора пути, в возможность нового может только плохо рефлексирующий или малознающий человек. Новое – хорошо забытое старое. Почитайте современные дискуссии почти в любой отрасли наук о человеке – это лишь бледное подобие споров начала века. А те – прошлого века. Античности, в конце концов. Дальше мы не видим. Единственное, к чему можно прийти – к цинизму, но это скучно.
Молчание. Оно может быть очень шумным. Но лучше молчать тихо. Так как-то правдивее. Что делать. Иногда мне кажется, что я могу кому-то помочь, посоветовать. Каждый раз оказывается, что если даже это и сделать, не поможет. Никому ничего не поможет. Смешно, но это не пессимизм.
Сколько ищут правду… Их так много, потому что ее нельзя сказать. Она молчит.
Если делать что-нибудь, от этого всегда кому-нибудь хуже. И если даже ничего не делать и уйти, это поступок, и еще какой, и скольким будет хуже, это ведь так необратимо, когда уходят. Так что ничего не делать нельзя, и всегда ты причиняешь боль, сейчас или потом.
Не обязательно молчать скучно. Не обязательно молчать мрачно. Но что же делать, если не молчать… И если не писать многословно о молчании…

8
События меряются внутренней мерой. Время идет, и я уже поверил, что всё началось с далеких византийских веков, в которых не было корпоративного средневекового духа. То есть нет. Это правильнее называть Феодализмом. Средневековье в Византии было, а Феодализма – нет. Не было многоступенчатого иерархического общества, которое устойчиво гарантирует от уравниловки и создает стабильность, не было сословности, которая защищает право личности и исподволь воспитывает в ней самоуважение, сознание своих прав. В Византии общество было существенно «вертикально», основной вид связей – господство/подчинение. Деспот-автократор обладал огромной властью и в половине случаев бывал отравлен или насильно пострижен в монахи. Уважали, до дрожи в коленях, не человека, а должность. Место. Много чего еще можно сказать о падающей с Запада на Восток Византии. Но это все понятно и так,, а интересно сравнить это с нашими бедами – отсутствием правосознания, как в каком-нибудь Китае, холопстве. Народные идеалы издревле – справедливость и равенство, т.е. коллективизм вместо сословности, вместо иерархичности. Зачем мы выбрали в учителя Византию…
Впрочем, записал Ибн, все это лишь забавы. Кто, кроме профессионального историка, может об этом корректно думать.
До сих пор возникает иногда желание поделиться с кем-нибудь, высказать новые мысли, узнать, что по этому поводу… Вот уж, действительно – пустое. Незачем, кому это поможет. Мысль забавная, но это лишь игрушки, можно даже не проверять.
Занятно, Зритель пробрался в пупсы, хотя и не глав. Кто-то из компании, хотя бы. Сколько с тех пор лет… Все это не на долго. Теперь «Эксперимент», и все пупсы – это не надолго.
А ведь чем черт не шутит, ведь действительно. Может, пусть я молчу, а всё само хорошо выйдет? Считаю ли я, что добро невозможно? Нет. А раз оно возможно, вероятно, оно обязательно случится. Гегелевская хитрость разума в истории. Все действительно разумно. Этот мир – лучший из миров. А что, не так плохо.
Надо будет рассказать Секунде про Эксперимент. Конечно, придумка не профессионала, но может, что ценное есть. И вообще поболтать.
Почему обязательно отрицательная теодицея? Почему обязательно мир надо не любить? Это не гуманно…

7 (так в тексте. Нумерация опять пошла с 7.)
Есть такой моллюск… Когда ему понадобились глаза, он вырастил их много, по всему краю мантии. А турбеллярии строят половые бурсы по типу присосок, которыми прикрепляются. Но это не о том… Видишь ли, система, научившись делать что-либо, потом всегда старается решать хоть сколько-нибудь сходную проблему этим, заученным способом. Вот Петр… Была феодальная Русь, сильно отстававшая от Европы. Надо было догнать. То есть это ему казалось, что надо. А выбор всегда есть. Тогда вопрос стоял так: прогрессирующее отставание в промышленности и науке, возможные территориальные потери, может быть, даже временная зависимость. Или – прыжок. Он Видел только прыжок. Рванул. Система дестабилизировалась. То есть он закрепил несколько параметров жестко. – ну там, темпы производства и т.д., а остальное повалилось. Он вообще - государственник. Русский церковный эгрегор был слаб, и церковь он подмял. Крестьяне стали окончательно – лишь тягловыми единицами. Совсем утратились персональные управленческие связи, что называлось – патриархальность. Остались собственники участков земли и прикрепленные работники. Да, так я говорю – прыжок. Культуру порвал здорово. Создал образованный класс – новый. Не монахи-книжники, а европейский стиль. Как говорится, разрыв с народом. На базе одного национального онтогенеза, как половой диморфизм. Отсюда и пошло – невеста-Россия и западный разум – мужчина-оплодотворитель. Причем со сдвигом во времени все эти образованцы. В Европе ХУШ-й век – Просвещение, Атеизм, Нигилизм. За Свободу. Так там знали, свободу от чего. Конкретно, и против чего. И против какого Бога – определенно. А долетело до нас в Х1Х-м веке. И на другой почве, неровной, русской. Свобода от всего, атеизм – до конца. Даже в романах, если нигилист, то обязательно русский. Х1Х век добавил – материализм, детерминизм. Европа в ХХ-й поехала, а мы опоздали. Развитие-то боком. Интеллигенции мало, но ох как мучащаяся, и капитализма мало, но концентрированный. Надо теперь опять выбирать. Реформы, рост культуры, отставание, чтоб вся Русь, а не только Петербург, долезла. Медленно, топчась на месте, пока низы подойдут. А время не ждет. Нашелся человек, и опять прыгнули. Весь свой ХХ-й превратили в Х1Х-й век. И опять дестабилизация, опять разрыв, только неясно с кем – народ потеряли в прыжке. Так тряхнуло, что даже этнос сломался. Новый стал расти. Влезли опять в феодализм не тот, что перед капитализмом, а тот, что перед Возрождением. Ранний феодализм. И скоро опять накопится, и опять выбирать. Хорошую колею уже с Петра набили, и не выбраться. А может, и не с Петра все… Почему к Петру-то отстали? Запад имел три кита. Римскую государственность – это раз. Там дело даже не в магистратурах и организации города. Идею правового государства заняли, вот что. Потом – культура античная, не сверху, с князей, а прямо в ней и жили, хоть тонкий слой её, да есть. Да плюс католичество. Идея прогресса резкая, линейная. Стрела, обращенная вверх, а не круги по воде. Плюс безбрачие священников. В их феодализме с самого начала дырка была: не все общественные институты наследовались от отца к сыну. Надо было монастыри делать и обучать. Тут и университет развился, а с ним и современная наука. Сразу получился агрегат, который может штамповать прогресс бешеным темпом. И рыцарство… первый этический кодекс…
Ибн умолк. Секунда и друг Секунды натужно молчали. Потом друг сказал:
- Да-а. А Секунда: - Интересно. Но бездоказательно. А Друг: - Покурим? А Секунда: Не выливай. М-м… Спасибо. Так слушай, этот гад говорит: пиши заявление, а то все равно улетишь. Или будешь мне про Профа рассказывать. – Ну? – Да не впрямую так, конечно. Но смысл тот. Ну, что – разговора нет. Дал заявление. Пошел к Профу. А тому, насекомые, напели, что я его сначала заложил, а уж потом меня выгнали. Он со мной поздоровался, что называется, через платочек, и предложил более не появляться в лаборатории. И слушать ничего не хочет. Я покипел, конечно, но вообще хороший мужик, крепкий.
А Друг: - Жена как? А Секунда: - Как, как. Не знаешь, что ли. Радости мало. Не осуждает, конечно, но… Друг: - ясно. Не проявляет бурной радости. Секунда: - Верно. Не проявляет ее. Радость, то есть. Друг: - я видел объявление. Место лаборанта в АзхозНИИ. Секунда: - да ладно, найду что-нибудь. – Помолчали. Ибн: - Я у знакомых поспрошаю. Место найдем, не горюй. Кстати, как тебе понравилось? – Что? – Ну… О России. Друг: - Да-а. Секунда: - Интересно. Но бездоказательно… А знаешь, как к нашему Профу датчанин приезжал? Умора. Счас расскажу. Представляешь, толстый такой датчанин…
Через полчаса Ибн ушел.



8
Тебе с детства твердили: примером, только личным примером. Куда ты прешь? Зачем говорить, пусть даже, по-твоему (ах, по-твоему…) правильно и хорошо. Надо просто жить соответственно. Раз ты так все хорошо понимаешь, так и живи. Будешь молодец. Тебе что, слава мирового философа жить не дает? Нет? Ну и не суетись. Ты же написал кое-что. Разошлось. Пусть в трех-четырех экземплярах. Смешно, это еще тогда, когда он верил в Дело. Почему разошлось? Просто брали почитать, наверное. Почему бы и не почитать, если дают? Ну все. А может, и интересно было? Все, все. Перестань трепаться и самобичеваться. Попробуй хорошо жить. И найди, кровь из носу, Секунде работу по специальности.

9
Ибна не было в живых два года. Если вдуматься, это не такой уж большой срок.
Появившись вновь среди людей, он обнаружил в них перемену. Как ни странно, иногда им хотелось, чтобы он что-то сказал. Не то чтобы все время говорил, но были такие вопросы, когда почему-то все замолкали и ждали, что он скажет.
Новые знакомые были молоды.

10
- Что я думаю о бессмертии… - Ибн задумался. Поднял голову, очень серьезно:
- Сильна как смерть… есть тут ответ простой, поэтому умру я холостой.
Ада сказала:
- Я серьезно.
- Я очень много чего думаю. Что тебе: утешительное или пессимистическое?
- Конечно, утешительное. Пессимистического знаешь сколько и так…
- Я сказал серьезно. Что бесконечнее: линия или круг? Почему бессмертие – это нескончаемая линия? А зависит, как жить на этой линии. У кого она линия, одномерная. У кого узкая полоска. Бессмертие – это бесконечный объем жизни. У кого жизнь глубока, тот получает в единицу астрономического времени больший ее объем. Когда человек любит, жизнь его наиболее глубока. Бесконечна вширь. Не знаю, может ли любовь быть вечной. Но бесконечной – да, может. И в это мгновение исчезают и линия, и полоска, и объем становится безмерным… что ж, может, и потом жизнь. После того, как уже пережил бессмертие. Но кто испытал – тому не все ли равно?
Сергей Лисапетов с немудрящим прозвищем Очкарик хмыкнул из угла:
- Значит, ты считаешь, что бессмертие в любви. И тебя это убеждает в том…
Ибн осклабился:
- А ты что встреваешь?
- Ах, простите, у вас разговоры о бессмертии только с дамами…
- Нет. Но я ж говорил: много чего думаю. Ей это надо. Правда, Ада?
- Ада стояла с отсутствующим видом.
- Что?
- Тебе я другое скажу. Если надо.
- Объясни уж, пожалуйста.
- Тебе утешительное, или как?
- Ну, давай утешительное. Или как я и сам могу.
- Свобода – единственное, что избавляет нас от смерти. Говорят: «Смерть сделает нас свободными.» - Да. Большинство людей - в рабстве. Они ограничены чувствами, мыслительными штампами, слабостью до полного безволия. Их освободит лишь смерть. Но есть – наоборот! – свободный человек не умирает. Несвобода есть ограниченность. Ограниченность есть конечность. Смертность. Бессмертие – это свобода. Свобода при жизни дает жизнь в посмертии. Буддизм, безбожная религия, прав. Освободившись от всего, мы становимся бессмертны.
- Убедил. – Пауза. – Знаешь, это ты действительно хорошо сказал.
- Это не я. Это ты сказал. Верней, думал. Ты ведь этого хотел?
- А ты читаешь мысли?
- А я тебя об этом спрошу: я читаю мысли?
- А что ты сам думаешь о смерти?
Ада вышла из задумчивости.
- Да, скажи пожалуйста. Мне это очень… интересно.
- Сам… на самом деле… Это трудно говорится. Эмоций всего несколько десятков. Хотя их сочетаний, даже незапрещенных, число огромно. Но слов – сотни тысяч, а сочетаний… но слово точно в смысле, и поймать им предмысль тяжело. А сам и на самом деле – я убеждаюсь не логикой, а просто есть такое чувство, которое лично меня убеждает. - - Смерть есть - - (Так в тексте.) Разные бывают люди. И религии. Смешная маленькая Греция. Парфенон налезает на Олимп, всё белое-теплое, цвета старой слоновой кости, и суета и мельтешенье, но очень теплое. Буддизм, - безличный и пустой – избавление от страданий, когда боль есть чувство, а чувство - всегда боль, жизнь должна болеть, и чем более разнообразно болит, тем она дальше от смерти, обезболившийся уже умер. Христианство – великое, в нем ты смотришь на Него – века… Зачем? Нет, я не хочу ни бессмысленной цепи перерождений, ни вырезания из меня моих грехов, чтоб сухой и искалеченный я стоял в вечности. Старшая Эдда, Исландия. Не так, как было, а как вижу. Чудовищный волк пожирает солнце, из океана встает чудовищный гад, и мчится корабль из ногтей мертвецов, и волны кричат от боли, разрезанные им. Жизнь – синим блеском стали меча, мгновение навсегда. Не хочу бессмертия без тела, как жизни без души. Не хочу жизни без боли, без памяти и без смерти. Конечность больше вечности.
- Да ты поэт, - сказал Очкарик.
- А сам ты так живешь? – спросила Ада.
Ибн погас, пожал плечами.
- Иногда.



11
Россию может спасти только сто лет оккупации войсками ООН. Чудо, историческое чудо. Таких не бывает. Вот так, Ибн, понял – не бывает. Сам виноват, что не мистик. И даже вовсе безрелигиозный человек. Хотя нет, чудо было. Когда «самая сострадательная» в мире русская литература, самая жертвенная русская интеллигенция сумели сделать то, к чему Европа шла сквозь столетия: реформу суда, парламент, свободы… Или мы заимствовали это? Частично да, а заимствуя, удается прыгать. И хрупкое это чудо оказалось как все чудеса. И его почти не успели заметить, даже многие из тех, кто жил в нем. И не «кремлецентризм» ли это - говорить о «самой жертвенной в мире» интеллигенции. Плохо видеть на два шага вперед – в результате не видишь ни один. Еще чудо? Новая русская литература. Как будто она есть. И вот возникает из ничего общественное мнение, и горстка людей заставляет беспокойно ворочаться огромное засыпающее в стагнации государство. 1968. Но еще хрупче чудо. Уже не стучат ночами машинки, уходят вдаль неологизмы «подписант» и «самиздат». Какова нужна плотность чудес, чтобы создать традицию? Падать с 12-гражданское общество этажа – это уже привычка. И к тому же целостное мировоззрение – страшная сила. Кажется, что за человеком что-то стоит, Гарант какой-то, и за ним идут. Пока не идут, и это плохо, а пойдут – туда? Я уверен? Пока тебя считают зубастым снобом, неудобным в общении. Уметь общаться? На это не хватает времени. То, на что не хватает времени, на самом деле человеку не нужно. В смысле – не хочется. Ты думаешь, что зубастый сноб – это лучший вариант? Кстати, гносеология – это лишь одна из масок этики. Мир, к сожалению таков, каким мы его сделали и видим. Если не хватает людей – ты их не сделал? Не умеешь искать? Не увидел? Может быть, это в тебе чего-то не хватает? Желания – как времени. Хочу хотеть того, чего хочется, не хочу – чего не хочется. Персонализм есть плюрализм. И каждому хочется своего. Впрочем, что попусту завираться. Поскольку это персонализм, цель едина – личность. И вот что интересно: снизу, от нас, не личностей, кажется, что каждый шаг вперед – это упущенные возможности, веер складывается, и все меньше вариантов. Все они, праведники, одинаковы, утеря зла – это тоже потеря. А сверху видно, что с каждым шагом вперед вскрываются все новые степени свободы, возможности творчества, становясь все более бесконечными. Все мерзавцы очень похожи. Так что личность одного человека отличается от личности другого много больше, чем просто человеки с их «оригинальными» слабостями и пороками, и все-таки это будут обе – личности.
Имеет личность право применять в борьбе с собой недозволенные приемы? Нетривиальный вопрос. Зачем издеваться над собой? Откуда эта поганая манера отшутиться от высоких слов, даже если веришь в них? Боязнь пафоса? Отрыжка от лозунгов? Или неуверенность в себе, защита: лежачего не бьют. Циник-скептик, твою дивизию. Есть миропонимание и мироощущение. Этика как осознанная проговоренная система, и твоя собственная, глубинная, едва ли не подсознательная этика – та самая, что будет работать и под страхом смерти. Как бы перетащить первую во вторую, вовнутрь. Наладить прямую связь с подсознанием и запихнуть в него побольше хорошего. Картина: человек, даже полностью сломленный, сдавшийся, не может быть использован режимом: он другой, антиимперский до последней клеточки: иначе он не может жить. Он измучен и уже рад, хотел бы как все, как приказывают, но не умеет, не может. Последняя, непробиваемая линия обороны. Но – возможно ли такое? Опять надо чудо. Оно тоже окажется хрупким?

12
Ибн увидел Аду, которая шла сама по себе, и Очкарика, который что-то говорил, боясь замолчать. «Привет – привет.»
- Слушай… А что ты думаешь о лжи? Она необходима?
Ибн встрепенулся:
- Почему о лжи? Почему всегда о лжи? Несправедливо. Все думают и спрашивают – всегда ли это плохо – лгать. Но ведь правда по крайней мере не менее необходима, чем ложь. Но никто не спросит: а что ты думаешь – нужна ли правда?
- Я серьезно… И почему ты себе такое прозвище выдумал?
- Чтобы не создавать очередей.
Очкарик сказал:
- Что ты вечно носишь маску сверхчеловека? Не надоело?
- Сверхчеловек всегда что? Недочеловек. Сверхчеловек носит маску сверхчеловека, чтобы, не выделяясь, быть как все, и его примут за человека с маской сверхчеловека. Нормальные отношения с Имяреком. Кстати, ты лучше сними эту маску. Ты действительно волевой парень, и хороший. Зачем тебе? Если ты действительно покажешь самого себя, он никому не покажется отвратительным. Живой только, чуть больше, чем ты. Ну, привет. Кстати, Ада, я думаю, что тебе не надо думать о лжи. Скажи ему правду.
Ибн шел по длинной осенней аллее, смотрел на суматоху города и слушал крики мэна с короткой тумбы:
- Слушайте! Слушайте! Слушайте!
Предлагается для употребления новое слово ЭГГРЕГОР. Звучит модно, оригинально, удобно!
Так мы называем функцию комплекса целостность-активность государственных образований, религий и других общественных институтов. Слова «государственность», «религиозность» заняты для других смыслов. Слово ЭГГРЕГОР сокращает речь, легко перекатывается на языке, являясь прекрасным термином!
Употребляйте слово ЭГГРЕГОР!
Слово заявлено секцией № 15.
Согласно эксперименту Профа новые слова пропагандировали на улицах. Программу, кажется, когда-то составлял Секунда.

13
Разговор на скамейке в парке, случайно подслушанный:
- Железная необходимость, она…
- Маркс сказал.
- Что сказал?
- Что ты говоришь?
- Что сказал-то?
- Кто? Маркс? Хм… Странно спрашиваешь. В некотором смысле он вообще все сказал. И все что сказал – это он сказал. И по этому вопросу он наверняка что-то сказал. И то, что он сказал, он наверняка правильно сказал. Так что какая разница, что он сказал? Маркс сказал.
- Ну… Я говорю – железная необходимость ведет к истинному пониманию свободы…
- Извини, это как-то связано с железным Феликсом? Стальное счастье – это современно.
Вперебив наплыл разговор с другой скамейки:
- …почему нужна? Чем тебе плоха старая классификация философов? Есть деления: материализм, идеализм, субъективизм, интуитивизм, рационализм и прочее.
- Эта классификация сложилась на гносеологической основе. Или, что то же, онтологической. Ведь гносеология – это и наши представления об онтологии. Конечно, хотелось бы, чтобы все классификации соответствовали друг другу. Однако эта классификация не вполне адекватна этической. В каждой ее графе очень разные люди. Например, интуитивизм. Вспомни Декарта и особенно Спинозу с их интуитивно-рациональным миром, всю их очень интеллигибельную философию – и Бергсона, тоже интуитивиста, с его иррациональным «жизненным порывом»? Или индивидуализм Спинозы, Чернышевского – с серой обстоятельностью «разумного эгоизма», расчета выгоды Бентама, худосочной автономностью – и Ницше, великолепную кровавую, ну, пусть бестию; Штирнера. Мерзость она мерзость, это ты прав, но какое отличие…
- И все-таки связь этой твоей этической классификации с «гносеологической» несомненна. Ты классифицируешь по свободе, а это развивающаяся в истории категория. Человек, развиваясь, начинает господствовать над внешней природой, а затем и над социальными обстоятельствами своей жизни…
- Тоже несколько гносеологическое, а потому этически двусмысленное рассуждение, от твоих слов можно идти как к законам истории от экономики, классам, революциям, а далее к чему угодно, так и к разговору о роли культуры в автономизации личности, ее принципиально большей, чем у общества, цельности.
- Понимать все как угодно можно. Это софизм. И почему «гносеологическое»?
- Ну, «метафизическое». Метафизика есть онтология. А онтология…
Ибн докурил, поднялся со скамейки и пошел дальше. Мелкий дождь засыпался за шиворот, пришлось поднять ворот плаща. «Если у них здесь постоянное место сборищ, надо привести сюда Очкарика, - решил он. – Ему скучно не будет.»



14
Разговор на скамейке, который, наверное, никто не слышал:
- Кто тебе сказал? Ничего это не Профа идея. Проф только эксперимент начал и верха сумел убедить. Это всё один мужик выдал, он работал в лаборатории Профа, потом ушли его.
- Держи карман. Это вообще не эксперимент. Кто на такой эксперимент пойдет… в масштабе Страны.
- А что за мужик? Ну, тот…
- Не знаю. Он так болтал, вроде для разрядки. В курилке. Давно было.
- Ну?
- А Проф прислушался. И не побоялся начать. Такое дело…
- Да что ты – Проф, Проф… Это большая политика сверху.
- А зачем им?
- А как у котла клапан – пар спускать.
- Во-первых, жили без клапана, и ничего, обходились, а тут… Ты понимаешь, что еще 10—15 лет – и будет поколение, которое около всего этого варится. Это же запоминается.
- Наив. Ни черта это не даст. Развалится все, только дунуть. Чего нахмурился?.. Ну, чего молчишь?
- А знаешь, а вдруг выйдет. И будем мы – движением, самых истоков… ну… как это назовут – этического преобразования мира, да?
- Э, хватил. Покури, успокойся.

15
Викинг оказался действительно высоким блондином, хоть и худощавым. Ада позвала зря - он говорил.
- Понимаешь, утверждается, что высшие идеологические уровни как бы окостеневают, формализуются и огосударствливаются. Это что-то вроде сферы неподвижных звезд. Эти уровни являются наиболее устойчивым элементом аккорда – совокупности идеологических структур в обществе. Если все прочие структуры поддерживаются идеологическими инвольтациями i-групп, групп людей, связанных внутри личными связями, то источник энергии сфер автономен, у них есть довольно активные эггрегоры, которые препятствуют…
Очкарик:
- Только ли твои неподвижные сферы имеют эггрегоры?
Ада:
- Вик, чаю налить?
Кузя:
- Музыка сфер? Гы. Ох и скрип, когда орбитали трутся.
Антивася:
- Это что за i-группы?
Вик:
- Ну, каррассы, представляешь? А эггрегоры…
Ибн незаметно ушел.

16
Поскольку об этике ничего сказать нельзя, такая уж это вещь… И не потому, что мысль, а просто - любое высказывание об этике есть метаэтика, подчиняется другим законам и живет в другом мире. Да, вот поэтому я о ней не пишу. Говорить я хочу об истории. Ну почему, в самом деле, ничему не учит? Наверное, осуществление этики в жизнь – это и есть история. По крайней мере мне так интересно думать. И вот еще что… Дураком себя никто не ощущает. Потому что даже дурак поймет, что если он считает себя дураком, он уже не совсем дурак. До таких слов мы легко возвышаемся. Как тот пастух, сначала овец пас, коз, потом коров, а если б в Австралии жил, до слонов наверное возвысился бы… Осознавать себя не очень умным, даже середнячком… Это, конечно, трудно, если всерьез. Потому что это обычно оказывается правдой. Но были мгновения хуже… Иногда я осознавал себя действительно умным человеком. Вот это был ужас. Если я, если то, что я вот тут, в своей голове вижу, и есть ум… Бедное человечество. Сейчас ум стал как вера в Бога. Легче жить, когда веришь, что есть гении, там, в заоблачных высях мысли. Они поймут, они сделают. Они напишут, что ты не напишешь, и так, что все поймут, пусть даже рано или поздно. А если, представьте хоть на секунду, ты и есть – он, гений. Это ты можешь такое написать. Попробуй. Напиши. И перечти. Как, страшно? А ум, между прочим, функция воли. Слава богу, что это неправда. А вдруг – это лишь самобичевание? Или еще – а если и неправда, что есть, в смысле уже, то вдруг – можешь стать? Никакого в этом счастья нет, быть гением. Как материально ответственным. Впрочем… Не надо вменять счастье себе в обязанность. Это сковывает.
Или вот что интересно. Можно ли справиться с ползучей эмпирией? Понятно, например, что общаться надо по принципу сочувствия. То есть, скажем, к идее чужой относиться изнутри, не понять, а поверить, внутри пережить, и тогда уж говорить о слабых местах или полностью отвергать, если выйдет. Если книгу читать по серьезному: это так, как будто в ней написана вся правда о мире. Надо только вчитаться. Потому что недостатки везде найти можно, но это ли интересно, узнать, что еще один ошибается. И так ждали. И с человеком – верить до последней возможности, что он и есть лучший из людей. Можешь ли ты говорить как он и верить в каждое слово? Но много ли у тебя времени, чтобы так читать книги, чтобы так говорить с людьми. При таком способе каждая книга – это этап жизни на десятилетия, а человек… Приходится выбирать. Как ни проникай, из букваря очень богатых сливок не снимешь. К тому же разнообразие необходимо – чтобы понять, что нового, удивительного сказал человек, надо знать фон – а что вообще об этом говорят. Какие альтернативы. Получается отбор, в эту книгу я так поверю, поживу в ней, а в этих половину пропущу со снисходительной усмешкой. О людях, опять же, не сравнить – уйму пропускаю. А можно ли так? Недолжно – сказать легко, невозможно на практике в этой жизни – еще легче. Вот по каким категориям выбирать таких людей, такие идеи? По общественному признанию? По рекомендации знакомых? По кругу цитирования и наоборот, нецитирования?
Часто нападают сомнения – о том ли всё это? Я – о том? Сомнения не в себе, к этому привыкают, хуже – в своем миропонимании вкупе с мировоззрением.


Такое чувство, что был какой-то конец. Наверное, забылся.
Tags: talk-lesson
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 10 comments