Иванов-Петров Александр (ivanov_petrov) wrote,
Иванов-Петров Александр
ivanov_petrov

Categories:

Нанокультура

Ниже три текста. Таких я насчитал ровно три тысячи семьсот тридцать два, но выбрал эти три. Потому что в ленте попались подряд, а лента у меня хорошая, так что с оставшимися тремя тысячами семьюстами двадцатью девятью я не ознакомился. И вам советую посмотреть - я же добродетельно вырвал из всех текстов клоки покороче и пояснее, чтобы читателю предоставить сплетенье звуков, играемых на одной струне.

Гуманитарное образование в трех национальных образовательных системах
Лекция Андрея Зорина
http://www.polit.ru/lectures/2009/11/12/gumeducation.html

...разговор с историком Хейденом Уайтом, который мне как-то сказал, что история как дисциплина провалилась, потому что ей не удалось облегчить страдания человечества. На что я сказал, что действительно не удалось (тут я с ним абсолютно согласен), но значит ли это, что она провалилась? Нет ли у неё других задач? Он сказал, что если бы он думал, что история − это гуманитария, он бы туда не пошел, и никогда бы не стал ею заниматься, но он всегда считал, что это общественная наука. Я ответил: «Я понимаю. Если бы я знал, что это общественная наука, то я бы никогда не стал этим заниматься». Так что гуманитарные дисциплины − это, в общем, очень грубо говоря, треугольник из истории, филологии и философии.

...Давно идущий без всяких указаний сверху процесс деспециализации гуманитарного образования может служить здесь хорошим примером. То есть факультеты, которые называют себя филологическими, историческими, философскими и т.д. стремительно перестают быть такими по факту. Поступающие на эти факультеты, как и их преподаватели, хорошо знают, что студенты работать по специальности (старая формула ещё из советских времен) не будут. Меньше 10% людей, кончающие эти факультеты, в дальнейшем работают по специальности, которую они там получили. Важно подчеркнуть, что это не дефект образования, преподавания или рынка труда в постсоветской России. Мы имеем дело с общемировой тенденцией, в ходе которой ещё один отрезок образовательного процесса становится деспециализированным.

По хорошо известному парадоксу по мере увеличения специализированности рынка труда образование становится все более общим – сначала и далеко не сразу появляется универсальная неспециализированная начальная школа, потом средняя и т.д. Теперь, по-видимому, настает время деспециализации первого этапа высшей школы, и едва ли имеет смысл сопротивляться этому процессу, скорее стоит обдумывать его причины и следствия.

В этой ситуации давно сложившаяся традиция Liberal Art Education, призванная когда-то готовить джентльменов, обретает новое дыхание и оказывается неожиданно современной. Она оказывается в большой степени соответствующей потребностями рынка труда.

...Я начну с гуманитарного образования самого широкого профиля, рассчитанного на тех, кто не видит или не обязательно видит собственное будущее в качестве человека гуманитарной сферы. Такого рода преподавание может осуществляться в рамках неспециализированного гуманитарного образования - человек учится на кого угодно ещё: экономиста, инженера, физика или психолога, а ему параллельно втюхивают историю или философию. Вторая форма − это Liberal Arts Education, составляющее основу бакалавриата в Америке, то есть не специализированное гуманитарное образование. Часть выпускников после колледжа начинают заниматься практической деятельностью, а часть могут продолжать образование практически в любой области. И, наконец, некоторой разновидностью этого является преподавание гуманитарных дисциплин на факультетах и отделениях, которые по названию являются специализированными гуманитарными факультетами, но по сути дела более или менее быстро дрейфуют в сторону этого самого Liberal Arts.

...В счастливые годы моей юности существовал принцип, выраженный формулой, точную форму которой я не могу воспроизвести, но примерно переводимый на общеупотребимый язык известной поговоркой: «если надо объяснять, то не надо объяснять». Эта идея основывалась на исследовательском самопозиционировании в тоталитарной системе, освобождавшей от необходимости продумывать социальные, институциональные и экономические предпосылки собственной деятельности. В какой-то мере такие среды, пласты и кружки, где шла гуманитарная жизнь, были обратной проекцией советской Академии Наук, как бы альтернативная (т.е. подлинная) Академия, освобожденная от каких-то иных задач, кроме работы на себя и внутри себя.

Сегодня, однако, сама возможность пополнять аудиторию, интересующую какой-то гуманитарностью, связана с возможностью для этих людей занять какую-то нишу на рынке труда, и едва ли не единственное сколько-нибудь значимое применение людей, занимающихся гуманитарными исследованиями, - это преподавание на первом этапе высшей школы, т.е. преподавание неспециалистам. И это рассуждение наводит на вопрос, который я до сих пор обходил. А зачем, собственно, людям, которые ещё не собираются быть гуманитариями, надо преподавать? То есть практически это делается давно и во всем мире, но как отрефлектировать смысл и назначение этой деятельности?
...По-видимому, сегодняшняя культура в принципе создает огромные проблемы для молодого человека в области восприятия вербальной культуры. Современным молодым людям трудно работать со словесными текстами. Я опять-таки не хочу восклицать: «какой ужас!» − и рвать на себе волосы: современные молодые люди умеют массу всего такого, чего мы абсолютно не умели, и о чем даже не подозревали. Но навык переработки текстов всё-таки необходим, он все равно требуется в практической жизни, даже современной, соответственно − важнейшей практической задачей гуманитарного образования становится обучение словесности в первичном смысле этого слова, овладение техниками, навыками понимания текста, его обсуждения, переработки, интерпретации и т.д. Начиная с самых простых текстов. И здесь очень интересна логика экспансии Cultural Studies. Как известно, последнее время филологи занимаются всем, чем угодно, они гигантски расширили сферу деятельности, и огромный массив гуманитарной мысли занят изучением самых простых форм словесной деятельности человека, которые были вне сферы внимания гуманитарной науки со времени ее зарождения.

В отличие от Cultural Studies, наука, занимающаяся изучением сложных текстов – т.е.история литературы, − постепенно сдает свои позиции. За этим процессом стоит кризис представлений о литературном каноне как в их классическом (высочайшие ценности мировой культуры), так и в романтическом (отражение национальной психеи и исторической судьбы народа) изводах.

Особую сложность для статуса сложных текстов создает триумф в последние годы преимущественно в западной мысли герменевтики подозрения, видящей в существовании канонических текстов в основном борьбу за культурную гегемонию тех или иных статусных групп. Я не являюсь безусловным противником таких подходов; исследователям, работавшим в этой парадигме, удалось добиться значимых интеллектуальных результатов, но надо понимать, что именно исходя из этих позиций мы наблюдали медленное корпоративное самоубийство. Начиная с 68 года, ученые постепенно сумели растолковать целому поколению, что классические тексты сами по себе гроша ломаного не стоят, а являются отражением борьбы за классовые, расовые или гендерные привилегии. Теперь дети этих людей идут в университеты, и говорят: спасибо, что вы нам объяснили, платить за это мы больше не хотим, это наши глупые родители думали, что это вечные ценности. А раз вы нам так благородно раскрыли глаза, то и слава Богу, что читать всю эту ерунду больше не надо.

...Если сознание, культура, ментальность, способы понимания себя, а через них и социальные практики поколений, народов и целых цивилизационных формаций были отчасти сформированы, скажем, Шекспиром, Сервантесом или Достоевским, то, обучаясь понимать их тексты, мы приобретаем способность понимать окружающий мир, живущих в нем людей, и среди них не в последнюю очередь − себя самих. Кроме того, вокруг гениальных произведений наработан мощный культурный слой интепретационных практик, и, разбирая эти произведения в свете существующего опыта их понимания, мы приучаемся видеть и распознавать множественность смыслов, которые можно приписать одним и тем же собыитиям и словам. Тем самым, человек, обретший навыки говорить о сложных текстах, как правило, лучше умеет работать с простыми. Характерно, что, скажем, хорошие журналисты и пиарщики из филологов получаются чаще, чем из выпускников профильных факультетов.

...Историки литературы знают, что роман произошел из сказки.

Сейчас, кажется, мы движемся в обратном направлении. Мы вновь живем в сказочном мире, где нашу судьбу определяют волшебные покровители и вредители, где при удачном повороте фортуны ограничения исчезают, а возможности становятся безграничными.

...Та логика, в которой я рассуждал (если, конечно, её принимать), указывает на фундаментальное отличие места магистратуры в системе образования, существующей в англо-американской модели (я потом скажу о разнице между ними) и модели российской. Магистратура для российского образования − явление новое, соответствующие программы только создаются, и их место в образовательном процессе пока не очевидно. Но важно усвоить, что исходно, по своему происхождению, магистратура придумана как первый этап специализированного образования, у нас же оно является последней частью образования не специализированного, теснейшим образом связанного с бакалавриатом.

...Если будут развиваться частные школы и будут минимально по-человечески платить учителям государственных, а также работникам музеев, архивов и билиотек, если будет упрочен престиж гуманитарного знания в медийной сфере, то магистратура гуманитарного профиля будет развиваться. Если нет − или она отомрет, или у нее появятся другие социальные функции.

...Первая стадия (бакалавриат) − это инвестиция в собственное будущее. Человек платит деньги, чтобы потом получать зарплаты больше, чем тот, кто диплома не имеет. Разница в уровне будущей зарплаты − это прибыль, которую ты получаешь при инвестиции в собственное образование или образование своих детей. На последующих стадиях, особенно на аспирантской, происходит дезинвестиция. Человек, становящийся профессиональным гуманитарием, будет получать меньше, чем человек, окончивший Liberal Art бакалавриат в хорошем университете и вышедший на рынок труда. Соответственно, ты тратишь ещё много лет без гарантии трудоустройства, чтобы потом меньше зарабатывать. Значит, если кто-то заинтересован в том, чтоб ты это делал, тебе должны помочь встать на эту стезю.

В частности, только что, за последний год, гигантски выросли конкурсы в аспирантуру понятным образом в связи с кризисом и безработицей, ситуация на рынке труда резко ухудшилась, выпускники бакалавриата стремятся пересидеть в аспирантуре, в том числе и те, кто несколько лет назад и помыслить не могли, чтобы пойти в аспирантуру, а отправлялись бы прямиком в инвестиционный банк. Это американская логика.

В английской системе всё по-другому. Образование первичное бакалаврское платное, но очень дешевое, государственный лимит, выше которого университет не может поднимать планку, составляет 3000 фунтов в год для гражданина Великобритании или страны Евросоюза, для иностранца оно дороже намного, хотя дешевле всё равно, чем в любом частном американском университете. Напротив того, магистратура и аспирантура являются платными. Логика, которая за этим стоит, в сущности, обратная. Первоначально ты реализуешь свое право на образование, и общество обязано тебе помочь, а дальнейшее уже является твоей прихотью, так что заплати − это совсем другая философская модель отношения к образовательному процессу.

Григорий Чудновский: Какие потери происходят в обществе из-за того, что гуманитарный сегмент четко не определен? Что мы теряем без того, о чем вы говорили?

Андрей Зорин: Я в лекции много говорил о том, что утрачивается. Умение понимать тексты и связанное с ним умение понимать людей, умение видеть предпосыки и последствия собственных действий, способность строить осмысленную историческую память, не сваливаясь в примитивную мифологизацию прошлого.
...Мне было бы приятней жить, будучи уверенным, что «Евгения Онегина» все читали. Это давно не так. Но, с другой стороны, похоже, что этого больше никогда не будет, и надо учиться как-то жить без этого и приспосабливаться к реальности.

Григорий Глазков: И по поводу ещё гуманитарных наук применительно к Советскому Союзу вы говорили, то, что вы назвали индоктринацией. Можно сказать, что то, что называлось науками (философия, история КПСС, жития святых, теология)... Что вы думаете про соотношение религиозного аспекта и гуманитарных дисциплин? Ведь это касается не только Советского Союза.

Андрей Зорин: То, что Советский Союз был теократией, вы абсолютно правы. Дальше, конечно, интересней попытаться определить, в чем состояла специфика именно этой теократии. Гуманитарные науки прямым образом соотносятся с религиозными практиками, они возникли из комментариев к священным текстам. Потом эти же техники были применены к классическим, античным текстам, потом к вершинным текстам национальных культур, а потом ко всем текстам вообще.

Борис Долгин: Вы нарисовали некую пирамиду, где внизу применение для максимальных слоев, максимально абстрактное, чуть повыше − менее общее, но тоже общее − для следующего уровня культуры, дальше для преподавания, для исследования, и где-то ещё технологии, наверное. Нет ли смысла применить эту пирамиду к любой дисциплине или к науке в целом?

Андрей Зорин: Очень может быть, что и есть. Я просто это обдумывал на своем материале, то есть нет ничего такого, что заставляло меня полагать, что это нельзя применить где-то ещё.

Борис Долгин: То есть даже у таких востребованных дисциплин, как молекулярная биология?

Андрей Зорин: Понимаете, разница в чем. Перед молекулярными биологами не стоит проблема социального выживания, потому что они расшифровывают геном человека, потом какие-то лекарства создают...

Борис Долгин: В условиях России стоит, конечно.

Андрей Зорин: Я говорю сейчас в принципе. Не о конкретной государственной политике. Когда молекулярных биологов спрашивают, зачем вы нужны, они могут сказать: «Мы нужны, потому что мы рак победим». Это другой тип риторики, чем тот, который я описывал и реализовывал.

...Андрей Зорин: Я действительно являюсь сторонником американской системы в области высшего образования, а не школьного, которое в целом находится там на низком уровне. Но что очень существенно в американском высшем образовании − это то, что оно невероятно разнообразно. Полное отсутствие унификации − основное отличие его от европейского. Начиная от Community College в городах, цель которого дать навыки грамотности жителям городских гетто, до городских элитарных университетов типа Принстона или Гарварда. Десятки типов разных университетов, очень разнообразное образование с полной автономией, это дает возможность продвижения, и человек, начинающий образование с Community College, может закончить его в аспирантуре Принстона. Таких случаев, конечно, не так много, но они есть. Конечно, за американским образованием стоит какая-то идеологическая модель, как и за европейским, однородность которого тоже не следует преувеличивать. В Великобритании разница между Оксфордом, Кембриджем и массовыми университетами очень велика. Во Франции существует целая система ecole, которая идет параллельно, очень сложно сочетаясь с университетским образованием, это другой тип элитарности, но это тоже элитарно. В Германии действительно элитарное образование было ликвидировано, и лучшая в мире университетская система за полвека полностью утратила свои позиции. Сейчас предпринимаются громадные попытки вернуть его, университеты соревнуются за особый статус, идет обратный процесс американизации образования, причем довольно искусственный. Картина намного сложней, чем просто линейное противопоставление элитарной Америки демократической Европе. Кроме того, настолько элитарной модели высшего образования, как в России, трудно себе вообразить. Может быть, она будет подорвана с помощью ЕГЭ, но до последнего времени она была столь элитарной, что куда там Америке.

Андрей Зорин: ...В России ситуация иная. Российское образование на сегодняшний день предельно ригидно и слабо реагирует на социальные перемены. Сейчас много говорят про Болонский процесс, но надо иметь в виду, что, конечно, для Европы это одно, я для России − другое. И для Европы – это, видимо, один из очередных бюрократических ужасов среднего масштаба, который, конечно, нанесет европейскому образованию ущерб, но, можно надеяться, не особо значительный. Для российского образования в Болонском процессе есть и положительные стороны, в частности, с переходом на давно принятую во всем мире систему бакалавр-магистр. Вопрос, однако, в том, как это будет адаптировано к нашим реалиям. Пока обычно, как я говорил, берется пятилетняя программа, от нее что-то отрезается, чтоб впихнуть ее в четыре года, а потом наращивается, чтобы добавить два. Так, конечно, никакого толку не будет.

Вопрос из зала: Как может строиться обучающая аспирантура в России, особенно в государственных вузах?

Андрей Зорин: Честно говоря, эта проблема не кажется мне особенно сложной. Естественной зоной обучающей аспирантуры, как уже писали на Полит.ру, является магистратура, надо только разрешить ведущим университетам связать между собой магистрансткие и аспирантские программы. Мне как-то объяснили, что это нельзя сделать, поскольку за магистратуру отвечает какой-то отдел Министерства, а за аспирантуру − ВАК. Конечно, если рассуждать в этой логике, то все безнадежно. А если проявить политическую волю, то все можно осуществить без больших денежных вложений и получить результаты довольно быстро.






-----------------------
http://markshat.livejournal.com/32879.html
3.
могу оказаться некомпетентным, но мне представляется, что на каком-то этапе эволюции скелет перестал быть чем-то инновационным. весь набор его возможных модификаций был более или менее исчерпан по мере того, как он подвергся приспособлению в различных средах обитания – на море, в воздухе и на суше, – и приобрел средства нападения и защиты. и теперь скелет, сохраняя общность морфологии, но получив необходимую специализацию, перешел в более спокойную стадию постепенной субстанциональной модернизации уже имеющихся образцов. типа того как в авиации некоторые металлические детали заменяются композитными без каких либо принципиальных конструктивных изменений.
причем преимущественно усредненных образцов. все великолепные пышные скелеты с панцирями, шейными воротниками и гребнями ушли в безвозвратное прошлое. эксперименты в области скелетостроения закончились. у всех нас есть скелет, но это уже не то, что находится в центре нашего внимания и поглощает наши эволюционые усилия, как это было у динозавров.
вполне возможно, то же самое происходит сейчас со скелетом нашего интеллекта – т.е. с текстом.
 
точно так же, как скелеты рыб, птиц и земноводных, тексты прошли этап специализации. в соответствии с утилитарными потребностями они дифференцировались на сакральные, наукооборазные, философские, светские, затем произошло расслоение в соответствии с социально-профессиональной сферой их приложения – с языком высшего общества, просторечьем, диалектами, непрерывно множащимися профессиональными языками, в том числе, собственно литературным языком, а еще позднее в соответствии со стилями, коррелирующими с тем или иным мировоззрением, – класскицизмом, сентиментализмом, романтизмом, реализмом, модернизмом и т.д.
все это было прямым продолжением интенции, возникшей на заре цивилизации и состоящей в стремлении создать точное, лишенное дефектов и искажений, описание реальности. ее отголосок прослеживается в библейском сюжете о превородном грехе, якобы исказившем божий замысел. и под ее влиянием стал формироваться архетип истинного или универсального текста, предназначенного отражать такое мировидение, которое обнажает все обманы и заблуждения.
именно истинный текст, являющий собой образец безукоризненного миропонимания, корректирующий первородное искажение, – вот что типологически должны были представалять собой священные писания. и во все последующие, в том числе, новые и новейшие времена продолжались эти усилия по генерированию безупречных в своей интерпретации реальности текстов. не случайно великие литературные произведения становились культовыми и привлекали всеобщее внимание.
так еще с добиблейских времен любой текст вовлекался в социальное измерение и автоматически становился манифестирующим мировоззрение текстом. и чем сильнее разгоралась вражда мировоозрений, тем сильнее распалялся у современников интерес к тексту.
еще до недавнего времени принадлежность к различным художественным стилистикам воспринималась как борьба за господство. традиционалисты или почвенники боролись с авангардистами или модернистами. и это была непримиримая борьба, равносильная борьбе между хищниками и их жертвами. словно обладатели клыков и когтей вступили в схватку на уничтожение с обладателями рогов и копыт вплоть до победного конца, до полного истребления, до бескомпромиссного отказа им в месте под солнцем.
но с недавнего времени накал страстей безнадежно померк.


--------------------
http://chuprinin.livejournal.com/118655.html
Пригожая разведенка с двумя детьми откуда-то, кажется, из Реутова, купила тур на Крит, где и познакомилась с симпатичным норвежцем. Дальнейшее понятно: стремительный флирт, любовь-морковь, обручальные кольца и свадебка в маленьком северном селении, за сотни километров от ближайшего крупного города. Здравствуй, новая жизнь – с трехэтажным уютным домом, вежливым равнодушием соседей и скукой, скукой… С которой надо ведь как-то справляться. Например, читать детям сказки про Аленушку. И писать собственные стихи – пусть немудрящие, наивные, ну вы знаете: слезы-морозы, Русь-помолюсь, ботинки-полуботинки. Отправляя их в Интернет, где каждый, слава Богу, имеет шанс на сочувственный отклик. Так оно и вышло: завязались первые связи с такими же, как наша, поэтессами из Тамбова и Оттавы, пошли первые приглашения – допустим, на фестиваль в Праге или конкурс в Рязани. Откуда, так уж принято, никто не уезжает без поощрения и дипломов, хотя бы 3-й степени. Дальнейшее опять же понятно: книжка стихов в скромной, чтобы мужнины доллары зря не тратить, обложке, членство в одном из писательских союзов, тут же выдавшем нашей героине золотую не то Есенинскую, не то Пушкинскую медаль. Тут уж и соседи-норвежцы в разум вошли, поняли наконец, что рядом с ними живет не простушка с поварешкой, а русская писательница, которая, чем черт не шутит, со временем может и Нобелевскую премию получить. Улыбаются теперь приветливо и охотно посещают то Пушкинский праздник, то Тютчевский утренник, которые стали, похоже, культурной приметой этого забытого Богом городка. И мужу хорошо – он, говорят, даже повышение по службе получил благодаря литературным успехам своей супруги.
Стихи у нее, правда, так и остались плохонькими, но какая в самом деде разница, если именно с ними счастье вошло в одну, отдельно взятую русско-норвежскую семью.
Вот я и спрашиваю: кому это мешает?
Кому мешает, что немолодой бизнесмен, уже у нас в России, затеялся, отойдя от дел, писать романы? А издав их все в роскошных переплетах и насладясь восторгами наемных рецензентов, открыл еще и журнал, который приглашенные в помощь толковые местные литераторы превратили в лучший из тех, что выходят в старинном городе N?
Кому вообще мешает, что в параллель к привычной (назовем ее «статусной» или «профессиональной») литературе на наших глазах сформировалась новая, самодеятельная литературная реальность, уже втянувшая в свою орбиту тысячи, десятки тысяч людей с завидной социальной энергией, но умеренными, скажем мягко, творческими способностями?
Раньше их звали графоманами, и они уныло толпились в предбанниках журнальных редакций, безответно засыпали издателей своими творениями, жаловались на невнимание президенту России и в Страстбургский суд, зато теперь…
Теперь у них все свое, совсем как у взрослых.
Свои печатные и, пуще того, сетевые ресурсы, уверенно соперничающие по числу посещений с традиционным Журнальным залом «Русского журнала». .
Свое книгоиздание, которое, надо думать, особенно пойдет в гору с распространением технологии «Печать по требованию» («Print on Demand»), когда к первоначальному смешному тиражу в 10, скажем, экземпляров мгновенно допечатывается любое соответствующее спросу количество книжек.
Свои литературные звания и премии, хотя и не обеспеченные, как правило, изрядными деньгами, зато звучащие очень пышно: Королева русской поэзии, Принцесса русского крими, Золотое перо Руси или, еще лучше, Золотой Пис Брюсселя.
Свои писательские союзы, обычно космополитические или общенациональные: Международная ассоциация писателей и публицистов с дислокацией сначала в Риге, а затем в Лондоне, Международная федерация русских писателей, прописанная в Мюнхене, Международная федерация русскоязычных писателей со штаб-квартирой в Будапеште, Международный союз писателей «Новый современник», действующий в или из Рязани, Российский межрегиональный союз писателей, зарегистрированный в Петербурге, и питерская же Академия русской словесности и изящных искусств имени Г.Р.Державина.
Есть, словом, где напечататься, чем увенчаться, куда вступить. И есть куда поехать.
Потому что центром конденсации литературной жизни стали теперь не писательские ассоциации и журнальные редакции, как раньше, и даже не премии, как совсем недавно, а фестивали.

...И все это, скажу я вам, очень важно.
Потому что идут в школы, читают свои и чужие стихи на предприятиях и в Домах культуры, заводят местные литературные газеты и альманахи, хлопочут о распространении литературных журналов и установке мемориальных знаков, как правило, отнюдь не маститые писатели. Им недосуг, им в лом ходить с прошениями по начальственным кабинетам или собирать следы пребывания того или иного светила на отчей земле. Так что все это, если и делается, то инициативой и трудами литераторов, как раз не обремененных избыточным дарованием, зато искренне болеющих за судьбу русской литературы и русского языка.
Так в российской провинции. И еще более так в зарубежных странах, которые из спесивой Москвы, из гонористого Петербурга теперь тоже воспринимаются как литературная провинция, и разница между Тамбовом, Чикаго или Львовом в этом смысле исчезающее мала.
Это они, по-русски пишущие слабенькие, но симпатичные стихи и посредственные, но душевные новеллы, открывают в заокеанской Лиме русские школы, собирают в германских синагогах совсем неплохие русские библиотеки, проводят литературные вечера и встречи при православных храмах в Аргентине, вдыхают хоть какую-то жизнь в Центры русской культуры и науки, что разбросаны, слава Богу, по всему белому свету. Это они, скажем патетично, сберегают русский язык и русские традиции там, где местные власти относятся к ним либо равнодушно, либо неприязненно.
Так какое же, спрошу я уже своих товарищей по литературному цеху, право имеем мы относиться к параллельной (самодеятельной) словесности с настороженностью, а к авторам, ее образующим, с высокомерием?
Получается ведь не убыток, а прибыток родной культуре.
Или я все-таки не прав, и то, что позволено Юпитеру, не позволено быку?

---------------------
Мелодика гуманитарных текстов:
Tags: education2
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 22 comments