Иванов-Петров Александр (ivanov_petrov) wrote,
Иванов-Петров Александр
ivanov_petrov

Categories:

Рождение славян в зоне страха и ужаса

М.Б.Щукин
(по рекомендации maoist)
"Четверть века тому назад археологи знали достоверно славянские памятники лишь VIII-IX
вв. — древности типа Луки-Райковецкой к западу от Днепра и роменско-борщевскую
культуру на его левобережье

...А предшествующей была лишь черняховская культура III-IV вв., и просто-напросто не
оставалось другого выхода, как видеть в ее носителях тоже славян

...Сторонники же первой точки зрения выстраивали следующую ретроспективную
секвенцию культур: черняховской предшествовала зарубинецкая рубежа эр; далее
следовала скифская “зольничная” культура V-III вв. до н.э., затем — предскифские
чернолесская и белогрудовская, наконец — тшинецко-комаровская эпохи бронзы. Это
был южный, или украинский путь ретроспективного поиска.

...польские слависты-археологи пытались решить проблему на другом пути, не проявляя особого
стремления согласовать это с мнением украинских коллег. Строилась следующая
секвенция: славянам VIII — IX вв. на территории Польши предшествовали пшеворская и
оксывская культуры II в. до н.э. — IV в. н.э., объединяемые тогда зачастую под термином
культуры венедской, затем следовала поморская культура IV-III вв. до н.э. и, наконец,
лужицкая, уходящая корнями в эпоху бронзы

...И на украинском южном пути, и на западном, польском, встречалось, однако, одно и то
же труднопреодолимое препятствие: цепочки культурной преемственности рвались, связи
между звеньями оказывались слишком слабыми, и держались они на подсознательно,
априори, принятом признании автохтонности всех культур.

Хронологический разрыв составлял около 400 лет. Хиатус между черняховской культурой
и историческими славянами пытались ликвидировать при помощи так называемых
“древностей антов” VI-VII вв.

...Но вот были обнаружены памятники,
казалось бы, закрывающие черняховско-славянский хиатус: поселения и могильники, на
которых встречались и вещи из “антских кладов”, и своеобразная так называемая
керамика “пражского типа”. Последняя была известна и ранее, но плохо поддавалась
датировке (Гамченко 1896; Borkovsky 1940; Кухаренко 1955; Березовец 1958; Кухаренко
1960; Хавлюк 1960; Хавлюк 1961; Хавлюк 1963). Оказалось, что искать такие памятники
нужно в необычных топографических условиях: в местах низких, зачастую ныне
затопляемых во время половодий. Число памятников начало стремительно расти, и вскоре
археологи стали различать на обширных пространствах Восточной и Центральной Европы
целых три, очень похожих друг на друга, раннеславянских культуры VI-VII вв. —
пражско-корчакскую, пеньковскую и колочинскую

Облик памятников этих культур хорошо соответствует тем описаниям быта ранних
славян, которые мы находим у византийских авторов-современников (Proc. B.G. III. 14,
22-30), а ареалы трех культур, во всяком случае пражско-корчакской и пеньковской,
вполне соответствуют и зонам расселения трех крупнейших группировок славянских
племен, описанных Иорданом, тоже современником событий (Iord. Get. 34, 119) —
склавинам, антам и венетам.

...Славянская археология в 60-х годах сделала чрезвычайно важный шаг, уверенно
спустившись по лесенке ретроспекции на одну двухсотлетнюю ступеньку. Но трудности
не исчезли. Наоборот — возникли новые. Хронологический разрыв сократился, но
разница облика этих славянских культур и их предшественниц на обоих путях стала еще
резче.

С одной стороны, мы видим эффектные и яркие черняховскую и пшеворскую культуры с
богатейшим ассортиментом разнообразнейших форм посуды: серой гончарной в
черняховской, чернолощеной лепной в пшеворской (миски, кувшины, вазы, причем миски
составляют значительный процент). С другой — славянские культуры с их
исключительно лепной грубой керамикой, представленной лишь высокими
слабопрофилированными горшками да иногда сковородками. Мисок, ваз и кувшинов
практически нет вовсе.

...Развитие черняховского и пшеворского сообществ было прервано, однако, в
конце IV века нашествием гуннов и последовавшими процессами эпохи всеобщего
переселения народов, охватившими всю Европу и видоизменившими ее карту. Этими
обстоятельствами, а также общим процессом деградации материальной культуры всех
европейских народов после крушения Римской империи пытаются иногда объяснить и
наблюдаемое различие раннеславянских культур и их предшественниц римского времени.
Этот аргумент, однако, положения не спасает. Во-первых, слишком велики различия.

...другие авторы
искали компромиссных решений, объединяющих оба направления — украинское и
польское. В наиболее общей форме это было сформулировано Б.А.Рыбаковым в докладе
на VIII Международном съезде славистов в 1978 году (Рыбаков 1978). Из этой позиции он
исходил и в своих последующих работах, в частности, в труде о язычестве славян
(Рыбаков 1981). Не без влияния последнего, пользовавшегося большой популярностью,
сформировались и нынешние представления о происхождении славян в обыденном
сознании широкой публики, отстаиваемые подчас и в научной литературе (Macala 1995).
Суть концепции Б.А.Рыбакова проста и сводилась к следующему. Во все времена
существовало определенное “славянское” единство культур между Одером и Днепром:
тшинецко-комаровское эпохи бронзы, лужицко-скифское начала эпохи железа,
пшеворско-зарубинецкое эпохи Латена и рубежа эр, пшеворско-черняховское римского
времени.

...Все эти культуры “фибульные”, “мисочные”, они и в самом деле составляют
единый “культурный мир” (Щукин 1994: 15-26). Только Одер никак не является его
западной границей. За ним находится ясторфская культура Германии, тоже относящаяся к
этому “миру”. И различия памятников пшеворской культуры с расположенными западнее
даже менее заметны, чем с зарубинецкими и черняховскими. Исходя только из сходства
культур, славян пришлось бы “расселить” вплоть до Рейна и Южной Скандинавии.
Умолчал Б.А.Рыбаков и об отличии культур Центральной и Восточной Европы в
скифское время, в VII-IV вв. до н.э. Здесь культурного Одро-Днепровского единства
никак не получается.

...Более конкретные компромиссные гипотезы созданы В.В.Седовым, И.П.Русановой и
В.Д.Бараном. Несмотря на различие нюансов в понимании реконструируемых этими
исследователями процессов, их объединяет одно — признание решающей или
решительной роли пшеворской культуры, воспринимаемой в качестве непосредственной
преемницы традиций и этноса предшествующей поморской или подклошевой. Так что это
своего рода ответвление западного пути с попытками в разной степени совместить его с
восточным.

...После гуннского разгрома 375 года готы, интегрированные до того в
славянскую или протославянскую черняховскую культуру, уходят на запад, а из
черняховской культуры образуются раннеславянские пражско-корчакская и пеньковская
культуры. Что касается культуры колочинской, то она, по мнению В.В.Седова и
И.П.Русановой, принадлежит не славянам, а балтам. Таковы основные тезисы концепции
В.В.Седова, где-то подкупающей своей стройностью.

...Более же всего смущает, что по концепции В.В.Седова получается: в течение почти 600
лет, со II в. до н.э. и до конца IV в. н.э., в рамках пшеворской и черняховской культур,
славяне жили в непосредственном соседстве и совместно с германцами, вандалами или
лугиями пшеворской культуры, готами и другими германскими племенами,
представленными черняховской культурой, а наличие в составе последней определенного
вельбаркского и, более широко, североевропейского вклада (длинные дома, костяные и
железные гребни, некоторые формы керамики и пр.) отрицать не приходится (Щукин
1977; Szczukin 1981). Это длительное совместное проживание должно было бы сказаться и
на славянских языках, чего мы не наблюдаем. Определенные славяно-германские
языковые контакты фиксируются (Мартынов 1963),

...Что касается культуры черняховской III-IV вв., то это обширное
культурно-социальное образование, хотя и полиэтнично, включает в себя потомков
местных поздних скифов и сарматов, а также гетов в Молдове и Румынии, но основу его
составляют тоже славянские племена, потомки позднезарубинецких групп.

..Готы же, безусловно присутствующие в Причерноморье, представлены исключительно,
по мысли киевских коллег, памятниками вельбаркской культуры, проникшими на Волынь
и в среднее течение Южного Буга. Они, возможно, и играли определенную политическую
роль, доминируя над остальным населением черняховской культуры, но были
немногочисленны. В целом черняховская культура тоже славянская.

Такова, вкратце, концепция киевских ученых.

...Таким образом, ни одна из предлагавшихся гипотез не приносит полного удовлетворения,
ни одна не обходится без противоречий и несоответствий, хотя каждая привнесла и свои
открытия, и свои верные наблюдения, каждая отражает в какой-то мере и реальный ход
процессов. Но объяснения всех имеющихся в нашем распоряжении фактов в рамках этих
гипотез не происходит, нужно искать какие-то иные подходы. Их нельзя найти, если не
привлекать данные других наук — лингвистики и истории.

...Из известных мне, лишь один пример имеет действительно реальную историческую
привязку: одно из слов общеславянского языка, достаточно условно реконструируемого
лингвистами как некий набор слов и грамматических явлений присущих всем славянским
языкам, — это слово “король”, созвучное с именем Карла Великого, короля франков
(Шахматов 1919: 26), объединившего в 771-814 годах под своей властью большую часть
Западной Европы. Отсюда следует вывод, что общеславянское состояние языка
существовало именно во времена Карла или вскоре после него, а как долго оно
существовало до того, остается полностью неясным.

...Не приносит ожидаемых результатов и изучение топонимики. Славяне VI-VII вв., а
именно они, скорее всего, могли быть носителями общеславянского языка, судя по
данным истории и археологии, расселились очень широко, повсеместно разнеся свои
названия рек, урочищ и поселений. Ни в Восточной, ни в Центральной Европе нет
области, где была бы представлена исключительно славянская топонимика, всегда есть та
или иная примесь.

...“Балты не
знали ни бука, ни лиственницы, ни пихты, ни тисса, поскольку название его перенесли на
крушину. Славяне общеиндоевропейское название тисса перенесли на вербу, иву и не знали
лиственницы, пихты и бука. Таким образом, анализ названий деревьев указывает на
среднюю Россию, как родину семьи балто-славянских народов” (Rostafinski 1908: 10).

Если выводы Ю.Ростафинского верны, то отсюда могло вытекать следующее: поскольку
восточная граница распространения бука приходится приблизительно на линию
Калининград-Одесса (Филин 1962: 22), то все процессы образования общеславянского
языка должны были бы происходить к востоку от этой условной линии, которая, в
зависимости от экологических условий, естественно, могла колебаться, но вряд ли
слишком решительно. Конкретных же палинологических или других данных
противниками “букового аргумента” не приводится.
Общеславянский язык мог существовать, таким образом, где-то между зонами
распространения бука, лиственницы и пихты, поскольку собственных наименований для
этих деревьев славяне не придумали.

Итак, казалось бы, с точки зрения лингвистической географии, восточный путь поиска
прародины славян в лесной и лесо-степной зонах Восточной Европы представляется более
перспективным. Но здесь мы тоже сталкиваемся с определенным противоречием данных.
Дело в том, что это — зона широкого распространения и преобладания балтской
топонимики, а специальное исследование В.Н.Топорова и О.Н.Трубачева (1962) показало:
во всяком случае, в Верхнем Поднепровье балтские гидронимы зачастую оформлены
славянскими суффиксам. Это означает, что славяне появились в этом регионе позже
балтов.

...Выход из создавшегося положения мыслиться лишь один: в признании тезиса,
отстаиваемого теми же лингвистами, о существовавшем некогда балто-славянском
языковом единстве как переходной общности от общебалтской к праславянской (Иванов
1976: 44). Славянские языки, как это ни может показаться странным, с точки зрения
лингвистов, по своему грамматическому строю и прочим показателям ближе всего
балтским, чем каким-либо другим.

Отношения балтских и славянских языков рассматриваются теперь лингвистами не как
отношения двух братьев, происходящих от единого индоевропейского предка, и даже не
как отношения старшего, балтского, брата к младшему славянскому, а скорее как
отношения отца к сыну (Топоров 1978). Славянские языки, или язык, вычленились и
отделились от балтских.

...Из изложенного вкратце следует вполне определенный вывод: до 40-70 годов VI века
анты и склавины, располагавшиеся за Дунаем и в Причерноморье, еще не имели
достаточных баз и сил для решительного воздействия на политику поздней Римской
Империи-Византии, вторгались лишь небольшие по численности отряды.
Тем не менее, где-то к северу от Дуная славяне уже присутствовали, и об этом
свидетельствует один из фрагментов труда Прокопия (Proc. B.G. II, 15). Еще в 512 году
герулы, где-то на территории южной части Среднего Подунавья, потерпели крупное
поражение от гепидов и лангобардов. Часть перешла на службу Империи, и они уже
упоминалась, а часть решилась вернуться на прародину, в Северную Европу или
Скандинавию (Proc. B.G. II, 15).

...Таким образом, 512 год является, в какой-то мере, юбилейным для славян: впервые они
обозначены в исторических текстах под своим собственным именем “склавины” и в связи
с конкретной исторической ситуацией. Существует

...Что касается антов, то они на страницах источников появляются еще раньше склавинов.
Уже в конце IV в., накануне 376 г. (точнее неизвестно), они участвуют в неких событиях,
происходящих где-то в Северном Причерноморье. Известия мы находим у Иордана (Iord.
Get. 121-131; 246-250) и, частично, у Аммиана Марцеллина (XXI, 3-4)

...Тацит подробно, с привязкой к реалиям географической среды, объективно описывает
территории, занятые различными германскими племенами. Делает это, очевидно,
добросовестно, поскольку не составляет особого труда разместить их на современной
географической карте и на карте археологической — их местоположение достаточно
адекватно, в большинстве случаев, совпадает с размещением скоплений археологических
памятников (Germanen 1976: 49-55; Щукин 1994: 241-242). При этом получается, что
большая часть нынешней центральной Польши занята многочисленными племенами
лугиев, а Поморье — готонами, ругиями и лемовиями. Не остается другого выхода, как
видеть в носителях пшеворской культуры, простирающейся вплоть до Западного Буга
(Dabrowska 1973), лугиев (Godlowski 1985: 141), а в Поморье, как раз ко времени Тацита,
складывается культура вельбаркская (Wolagiewicz 1981).

Затем Тацит описывает специфический характер общин свионов, находящихся за морем
(жителей Скандинавии) и обитателей “правого берега Свевского моря” — эстиев,
очевидно, насельников стран Балтии, собирающих янтарь. Здесь, то есть на лугиях,
свионах и эстиях, по мысли Тацита, кончается Германия-Свевия (Tac. Germ. 41-45). Что
касается границы этой страны с Дакией и Сарматией, то от первой она отделена горами
(Карпатами), а от второй — зоной “взаимной боязни” (Tac. Germ. 1). На этот пассаж
обратил внимание Д.А.Мачинский (Мачинский 1976) и, действительно, между Западным
Бугом и Неманом, а во второй половине I в. н.э. и вплоть до Поднепровья простирается
некая зона пустоты и “археологической трудноуловимости” с весьма редкими и не всегда
определимыми в хронологическом и культурном отношении маловыразительными
памятниками — зона “взаимного страха и ужаса”.


...Ф.В.Шелов-Коведяев (1991: 30) уверенно относит это выражение “второй мир” к
Скатинавии. Х.Ловмяньский считал, что, поскольку “напротив” Скандинавии находится
Польское Поморье, то здесь, или на территории Польши в целом, и размещается Энингия
со всеми населяющими ее народами (Lowmianski 1963: 151-161). Новую трактовку
предложил Д.А.Мачинский, консультировавшийся на предмет перевода латыни у
М.Е.Сергеенко: если исходить из представлений древних о Коданус Синус, как большом
далеко вдающемся в материк заливе, заполненном островами, а именно так представлял
его предшественник Плиния Помпоний Мела (Lowmianski 1963: 144), да и просто из
абриса Балтики это вытекает, то землей, противоположной полуострову Кимвров,
окажется полуостров Курземе, где течет река Вента, стоит город Вентспилс и вплоть до
XIII века жило племя вентиев (Мачинский 1976). Тогда и размещение в направлении с
юго-востока к северо-западу вплоть до Вислы гирров, скиров и венедов, начиная от
сарматов, достигавших ко времени Плиния Среднего Поднепровья и линии Бердичев-
Тернополь, могло бы найти свое объяснение (Щукин 1994: 239-244), что, впрочем, не
снимает туманности изложения Плиния. Но такой вариант, совпадая в какой-то мере с
предложенной выше трактовкой известий Тацита, выглядит наиболее реалистичным.

...Если же проникновение неких групп воинов-торговцев-ремесленников, называемых
венетами, своего рода “викингов до викингов”, было реальностью, то это объясняет и
многие процессы, происходившие не только в Прибалтике, но и в Восточной Европе, в
частности, распространение в последней так называемых “глазчатых” фибул,
типологически восходящих к верхнедунайским прототипам рубежа нашей эры, а позднее,
в виде “прусской серии”, концентрирующихся в Прибалтике и проникающих в лесную и
лесо-степную зоны Восточной Европы (Амброз 1966; Jamka 1964; Щукин 1994: рис.90).
Кто-то должен был их разносить, как и изделия с красной (кельтской в своей основе)
эмалью, тоже широко представленные в лесной зоне. Как бы ни определялись центры
производства украшений с эмалью: Прибалтика или Среднее Поднепровье (Корзухина
1978; Moora 1934; Гороховский 1983; Слонов 1989), — происхождение хотя бы части их
от вещей стиля opus interrasile не вызывает особых сомнений (Щукин, в печати).
Таким образом, могут быть объяснены и свидетельства Тацита о “бродящих ради
грабежа” венетах, и данные Птолемея о венедах на берегу Балтики, и “Певтингеровых
таблиц” о тех же венедах в низовьях Дуная. Термин сугубо социальный постепенно
становится этническим, что можно, например, наблюдать в истории с термином “Русь” и
рядом других.

...Даже поверхностное знакомство с культурами лесной зоны “Европейской Сарматии”,
находящейся за полосой “взаимного страха”, действительно производит впечатление
попадания в “другой мир”, где-то более патриархальный, если не застойный, не
стремящийся к внешней эффектности и комфортности. Многочисленные городища,
каждый поселок сам по себе; очень простая, если не примитивная, посуда. Редкость
находок из металла, отсутствие могильников

Это не означает, что уровень культурного и духовного развития населения лесной зоны
был ниже или примитивнее, чем у окружающих народов Центральной Европы или
Евразийских степей, с культурами внешне более яркими и динамичными. Быть может, как
раз наоборот: и “в области балета” они были “впереди планеты всей”, а их удивительная
деревянная резьба или кожаные изделия, кружева и вышивки по льну до нас просто-
напросто не дошли. Ведь и знаменитые курганы Пазырыка, не сохрани для нас вечная
мерзлота органику, выглядели бы весьма бедными.
Ясно лишь одно — это иной культурный мир, со своими представлениями и ценностями,
и образ “леса”, столь ярко описанный братьями Стругацкими в их “Улитке на склоне”,
удивительно точно совпадает с впечатлениями, возникающими от знакомства с
культурами лесной зоны.

И культуры славян, появляющихся на исторической арене в VI веке, выглядят весьма
чуждыми среди культур центральноевропейских и, действительно, напоминают “лесной
мир”.

...облик исторических летто-литовцев,
предки которых представлены, в частности, культурой восточно-литовских курганов,
заметно отличался от своих восточных соседей в Белоруссии, на Псковщине и на
Смоленщине обилием бронзовых украшений, оружием в погребениях и прочим. Они,
будучи по языку восточными балтами, по культуре ближе западным балтам, обитателям
Мазурии, Самбийского полуострова и западного побережья Литвы. Процесс постепенного
их продвижения на восток и вытеснения носителей культуры штрихованой керамики
прослеживается и литовскими археологами

...Итак, с открытием киевской культуры археологи осуществили еще один важный шаг,
спустившись по лесенке ретроспекции еще на одну хронологическую ступеньку. Причина
сложения на ее основе двух культур тоже не кажется слишком странной: на базе
памятников, входивших в зону киевско-черняховской чересполосицы, возникла
пеньковская культура, отсюда и, оказавшееся в конечном итоге ложным (Гавритухин,
Обломский 1996: 116-119), впечатление некоторых исследователей о ее черняховской
подоснове, а колочинская культура развивалась севернее, в местах расселения носителей
“чистой” киевской культуры. Впрочем, последние исследования заставляют специалистов
больше склоняться к мысли, что и пеньковская культура складывается за счет
продвижения к югу носителей верхнесейменского и деснянского вариантов киевской
культуры и происходит это еще в рамках IV в. или конца этого столетия (Обломский
1996).

События, которые могли бы вызвать трансформацию киевской культуры и прочих групп,
перетасовку населения, вычислить не трудно, и они охватывают достаточно длительный
период, в археологическом отношении не очень ясный. Началось все, вероятно, с
гуннского нашествия где-то в интервале 369-376 гг., с разгрома гуннами Германариха и
Атанариха, ухода части готов за Дунай и попытки оставшихся во главе с Винитарием
поднять восстание против завоевателей. Анты, по всей видимости часть венетов, в этой
ситуации явно поддерживали гуннов. Затем последовало почти 80-летнее гуннское иго
как над остатками остготов, так и, следует думать, над антами и венетами. Иго могло быть
достаточно жестким, во всяком случае, население Причерноморья явно поредело.
Перенесение ставки Аттилы в Паннонию, скорее всего в 437 году, вызвало, возможно,
отток части подчиненных готов и венетов в западном направлении, поближе к резиденции
их общего правителя. Последние, быть может, представлены поселениями типа Злехов в
Моравии, лепная керамика откуда удивительно напоминает киевскую (Tejral 1989).
Потом последовали известные события — Каталаунское сражение, смерть Аттилы и битва
народов при Недао в 454 году, после которой остатки наголову разбитых гуннов бегут в
Причерноморье, а возможно, и далее на восток. Тогда же, вероятно, ушли на запад и
последние остатки готов Причерноморья, опасаясь мести возвращающихся гуннов
(Shchukin, Sharov, In print).

...Но ослабленные после Недао гунны вряд ли могли долго контролировать ситуацию в
Восточной Европе, под их контролем, в конечном итоге, осталась лишь частично зона
степей Причерноморья. Лесная и лесо-степная зоны оказались предоставленными сами
себе и тем процессам разложения родового патриархального общества, которые были
подогреты названными событиями, хотя начались еще раньше. Как складывались
взаимоотношения различных групп населения “Европейской Сарматии” в 60-летие между
454 и 512 гг., нам остается неясным, но результатом стало образование трех
раннеславянских культур.

...Теперь зададимся вопросом: а как сложилась сама киевская культура, какие процессы
этому способствовали? Исследования последних лет продемонстрировали с достаточной
очевидностью, что произошло это при участии и при перетасовке различных групп
постзарубинецкого населения, представителей так называемого горизонта Рахны-Почеп
— Почепской группы на Десне и Судости, Лютежской в Среднем Поднепровье, Рахны в
среднем течении Южного Буга, Картамышево-Терновка в верховьях Сейма, Псла, Донца и
Оскола. При наличии определенной преемственности с собственно зарубинецкой
культурой и даже нового проникновения некоторых западных элементов, вновь
образовавшиеся группы представляют собой явления специфические, не сводящиеся
только к зарубинецким традициям (Обломский, Терпиловский 1991; Обломский 1991)

...Черняховская культура, очевидно, была неким конгломератом племен и народов,
объединенных под властью готских королей, то грабивших Империю, то служивших ей в
качестве федератов за приличную плату. Черняховцы жили в результате достаточно
богато, и для римлян все они были, вне зависимости от происхождения и крови, готами,
жителями Готии.

Один из самых спорных вопросов: сколько было в черняховской культуре германцев,
готов и прочих? Сам факт их присутствия сомнений не вызывает — имеются рунические
надписи, лепная вельбаркская керамика и прочее. Измерить это действительно трудно.
Критерием здесь может служить, пожалуй, лишь один показатель — наличие больших
наземных домов глинобитной конструкции, зачастую совмещающих под одной крышей
жилое помещение с хлевом или мастерской. Устойчивая традиция возведения таких
построек, хотя строительные приемы их несколько варьируют, имеется только в
Скандинавии, включая Данию, и на побережье Северного моря. В континентальной
Германии, как и во всей Центральной Европе, господствовали небольшие полуземлянки
не очень регулярных очертаний с очагами в центре или в углу

...Нет сомнений, что какое-то количество остатков черняховского населения затем могло
принять участие и в формировании раннеславянских культур, но вряд ли это был
магистральный путь славянского этногенеза. Киевская культура, особенно если
оправдаются надежды на ее гипотетический правобережный вариант, представляется
более перспективной во всех отношениях.

Нумизматические и эпиграфические источники позволяют реконструировать
возникновение в 49 г. или несколько позже особого сарматского царства в междуречье
Днепра-Прута, возглавленного неким царем Фарзоем, чеканившем свои монеты в Ольвии
(Щукин 1994: 204-224). Истоки этого движения сарматских племен следует искать,
впрочем, далеко на востоке. В связи с названными событиями впервые появляются на
исторической арене аланы.
Спасения от сарматских набегов носители зарубинецкой культуры — бастарны ищут не
только в Поднепровских поймах, защищавших, вероятно, не слишком надежно, но и
разбегаясь в более отдаленные районы. Часть населения Полесской группы ушла,
возможно, на запад, на Волынь, где, в смеси с подходящими постепенно сюда же
носителями пшеворской культуры, они образовали зубрецкую постзарубинецкую группу
горизонта Рахны-Почеп (Козак 1991).

...Не исключено также, что сарматы-кочевники, постоянно нуждающиеся и в продуктах
земледелия, депортировали часть завоеванного зарубинецкого населения на земли, где
эксплуатация его была облегчена. Так можно было бы объяснить появление пост-
зарубинецкой группы Рахны на Южном Буге, памятников этого же облика под
Воронежем, на Хопре и даже в Самарском Поволжье (Медведев 1995; Хренов 1994;
Матвеева 1981).
Основная же масса зарубинецкого населения бежала на восток — в верховья Псла, Сулы и
Сейма с их обширными поймами, или на северо-восток — в Подесенье и Брянские леса.
Всем им, вероятно, вскоре пришлось утратить и свой язык, и свое бастарнское
самосознание.

...Таким образом, разбегающиеся под сарматской угрозой носители культуры
постзарубинецких групп ко времени Тацита находились в “бродячем” состоянии, и встает
вопрос, не их ли он имел в виду, говоря о венетах, бродящих ради грабежа между
бастарнами и феннами.

В это же время, где-то во второй половине I в. н.э. или в 70-80-х годах этого столетия,
происходит еще одно событие, имевшее чрезвычайно важные последствия для всей
истории Европы. Отголоски его в археологических материалах были блестяще изучены
Рышардом Волонгевичем (Wolagiewicz 1981). Он заметил: в это время на пустовавших
прежде землях центральной части Польского Поморья, в Кашубско-Краенском поозерье,
появляется новая группа памятников, типа Одры-Венсеры, с одной стороны, явно
входящая с состав вельбаркской культуры, а с другой стороны, концентрирующая
элементы, указывающие на непосредственные связи со Скандинавией. Выглядит очень
соблазнительным видеть в этих пришельцах ту группу готов, легенду о переселении
которой из-за моря записал Иордан. В результате выходцы из-за моря и из Ютландии
усилились, что не замедлило сказаться и на окружающем Поморье населении (Щукин
1994: 190-201, 244-278).

...В результате возникшего круговорота событий и начались, возможно, процессы
перераспределения изоглоссных областей в балто-славянском континууме диалектов,
приведшие к выделению тех из них, которым через некоторое время предстояло стать
славянскими. Существенную роль при этом могли сыграть потомки бастарнов, носителей
неизвестного нам, несохранившегося языка, сходного, быть может, в равной степени и с
кельтскими, и с германскими, принесшим в балто-славянскую среду тот кентумный
элемент, который отличает балтские языки от славянских (Miodowicz 1984: 46).

Волей случая балто-славянский континуум в целом получил от соседних народов имя
венетов. Зачатки же собственного славянского самосознания могли зародиться, скорее
всего, в рамках того социального единства, которое нашло свое археологическое
выражение в виде киевской культуры.

Два названных потока движений, а они не были одноразовыми и осуществлялись
народами и с более развитым этническим самосознанием, и с более сильной политической
организацией, образовали как бы стенки некоего “венетского котла” лесной зоны, где и
происходили предполагаемые, тоже достаточно бурные, процессы. Гуннское нашествие
разбило южную стенку этого котла, а передел мира после Недао разрушил его полностью.
Содержимое выплеснулось на освободившиеся пространства.
Окончательное же оформление славянского самосознания произошло еще позже, во время
активных действий на Дунае, возвращения оттуда после неудач с волохами в 593-602 и
658 годах и под давлением орд болгар Аспаруха в 680 г. (Мачинский 1981; Приходнюк
1996), с реконкистой лесной зоны, где возвращающиеся славяне постепенно
асимилировали своих прежних балтских и балто-славянских родичей и встретились в
Ладоге с варягами (Мачинский 1982; Минасян 1982; Лесман 1993).
Tags: books6, history6
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 30 comments