Иванов-Петров Александр (ivanov_petrov) wrote,
Иванов-Петров Александр
ivanov_petrov

Книга с образцом

Только что вышла: "Гершензон М.О., Гершензон М.Б. Переписка.", 2018. Издал это lucas_van_leyden , которого и следует благодарить.



Огромный том, издательство "Трутень" собирается выпустить вообще всю переписку Гершензона с родными, это будут еще томы, а тут - только тридцать лет переписки с женой. Это письма 1895-1924 гг., начало века и век позапрошлый, письма вполне бытовые, - любовные, дружеские, семейные. При этом важная деталь - и сам Гершензон, и его жена некоторым образом подозревали, что их переписка будет издана. Немного странно, но вот так - они писали личные (очень) письма, и при этом сознавали, что через десятилетия каждая их строчка будет опубликована.

Гершензон - это такой довольно особенный человек. Это образец. Не "самый высокий", а очень чистый, типичный образ. Его, кажется, так уже при жизни ощущали. Это был эталонный человек для интеллигенции начала ХХ в., то есть вообще для интеллигенции. Интеллигенты были разные - уклоняющиеся, нетипичные, исключения, подтверждающие правила, исключения, ничего не подтверждающие, исключения кусающие те правила, совершенно себе на уме представители, бродячие типы, которые переходили оттуда и туда через границу - всякие были, а это был эталон.

Интеллигенция - очень интересная штука. Это социальный слой, который закончился. Мы умеем понимать только закончившееся и уже основательно эдак полежавшее, современную историю, например, не видим, и только спустя десятки лет глаза разума как-то так адаптируются, аккомодируют - ба, да это ж история. И так везде - пока живое и бегает - непонятно, что такое, и только когда помрет, можно начинать примериваться и понимать. Ну так эта вот интеллигенция померла, как раз где-то к 2000-му или там около этого года. То ли в 1998, то ли в 2004.

Родилась интеллигенция когда-то в конце XVIII в., существовала, получается, двести лет с лишним, а потом закончилась. Поскольку это явление культурное и социальное, то могут быть непонимания - социальный слой скончался, а представители его еще живы некоторые, и многие даже не понимают, что слой-то того. Социологи и разные культурологи понимают, а обыватели - конечно, нет. Но, собственно, не важно. сейчасинтеллигенция заместилась интеллектуалами ("как на Западе"), и еще много чего произошло. Например, в число профессий нефизического труда вошло много нового - всякие мерчендайзеры и брокеры... Да мало ли. То есть прежние представления о разграничении интеллектуалов и лиц физического труда сильно изменились, так что не только интеллигенция утонула, но и сама группа интеллектуалов стала выглядеть иначе, более размыто.

Интеллигенция - слой очень интересный, потому что говорящий. Другие люди из других слоев много чего делали, но сказать, что же они делали и зачем - не могли, не умели. Догадываться можно, гипотезы строить, но молчит это большинство. Не потому, что неграмотно, а - привычным таким образом. Что говорить-то? Близким и современникам всё понятно. А помрут - внуки уже не понимают, как они жили и зачем, и так это давно уж ведется. ну и что, что в социальных сетях каждвый оставил мегабайты текстов, преимущественно смайликов и перепечаток - это поисковикам важно, а чтобы людей понять, зачем они - не получится. А интеллигенция, по привычке все понимать, выговаривать, переводить и демонстрировать, - она о себе и об окружении говорит. Ну и вообще интересная штука, этакий слой интеллектуалов в очень особенной культурной и социальной среде, не Англия, чай.

Слой этот полагал себя ответственным за происходящее в России, таких людей в нем было, конечно, как всегда - очень мало, но были. То есть мало что говорящие и старающиеся понять, но еще и отвечающие, считающие себя не абы кем, а ведущей силой, которая должна нечто историческое сделать. Конечно, разные были в разное время, одно дело в начале XIX, другое - перед революцией, когда написаны были "Вехи", совсем уже другое - в наши темные шестидесятые, это ведь совсем черное было время, хоть и воспринималось как рассвет после времен, цвета не имеющих. Ну и потом, когда уже того же Гершензона опять стали читать, примерять, понимать и поднимать, в восьмидесятые, и когда стали опять забывать и выбрасывать - в девяностые.

Так что для меня важно было не то, что он был историк, или там что с Белым говорил или с Ивановым устроил ту переписку из двух углов... Это я читал, преодолевая скуку, но читал - за возможность какого-то содержания, люди же были умные, вдруг, думаю, что там найду. Очень умным считали Гершензона, а уж Иванова-то вовсе и умным, и таинственным. Помню, как я тогда, в молодости, удивлялся - как же так, такие люди, и такая скучная штука... Но это мои впечатления, не важно. А образец и эталон - это важная вещь. Не в том дело, чтобы человек был самым гениальным, даже наоборот - но узловое такое место во времени очень помогает время то понять, поставить себе оптику. Как, скажем, восьмидесятых годов ХХ в. не понять без Меня или Шрейдера. В каждые времена есть такие очень важные люди, помогающие понять, чем дышит время, на что оно способно замахнуться, до чего не дотягивает. Потому что гениев-то брать нельзя, гении могут из времени выламываться, с ними вообще надо отдельно разбираться, а такие хорошие прочные люди - они и показывают, чем было то время.

А тут хороший срез. Брат жены Гершензона, Гольденвейзер - тот самый, которого так ненавидела Софья Толстая, который влиял на Льва Николаевича и вроде бы его против жены настраивал. И прочие фигуры выступают в письмах - братья, жены, знакомые, гостевавшие писатели и проезжие родственники. И некоторым образом все они на этих страницах появляются и краем души действуют, так или иначе. Нечто от них можно уловить - не особенно глубоко, скорее, как при шапочном знакомстве. проходишь мимо, киваешь - знакомое лицо - и отпечатывается походка, жест, улыбка - но и этого иногда достаточно.

Это присказка, к которой сказку рассказывать мне не хочется. Из огромного тома писем можно видеть, каким был Гершензон, что он мог и чего нет. Мне кажется, это виднее и понятней, чем в его собственных книгах. Там всегда - содержание. То есть показывает он, допустим, Чаадаева - что-то чувствуется о самом Гершензоне, но всякий раз надо это улавливать лишь в отблеске главной темы. А тут, в семейной переписке, - как он есть, в быту, в книгах, работе, заботах, на летнем отдыхе, в переездах с квартиры на квартиру, о деньгах, делах, книгах, отношениях.

Как кто это поймет и какое произведет на иного читателя впечатление - это уж от того читателя зависит. Мне показалось, - и это очень важно для моих представлений о том на рубеже веков предреволюционном и революционном времени - что пустые они были. Это ведь довольно удивительная вещь. Культуры к тому времени собрали очень много, это совершенно не ситуация "дикарей" - и русская культура была собрана и разложена перед глазами, и мировая в значительной степени знакома. Это же самая вершина русской культуры . Потом, после революции, она падала, падала... Хорошо, раз не хотите "падала" - радикально изменилась, так что это уже другая культура. Так что это одна из вершин европейской культуры, принятая и понятая европейская кульутра, обсуждаемая, изменяемая, с великими достижениями. И эти люди, этот круг и этот слой - всё это старательно читали, понимали, переводили, обсуждали. Но так серо и пусто, что вникать страшно. Почему у них так получалось, отчего как пустая поллитровая банка, лишь глухо звякали при соприкосновении хоть с какой звонкой и чистой вещью - не знаю. По крайней мере, через Гершензона это не читается.

Ничего худого об этих людях не скажешь; сами из провинции (из Кишинева), образование - Московский университет, классическая гимназия, знание многих европейских языков. Начитанность; театралы; юристы; картежники; бизнесмены; журналисты. В том или ином сочетании все такие были, это ведь о достатке говорит, о богатстве интересов - ну да, неудачники, а кто удачник? Писать шли, сломавшись делать карьеру, уж если юрист не получился - журналистом может быть каждый. Это ясно. Так и что? Если взять, скажем, жизнь Германии какого-нибудь начала-середины XVIII в., так и поглуше истории будут, это еще жизнь светлая и сытая, а веком-полувеком раньше Германия была еще более обывательская. И меж тем каких людей рождала эта жизнь, так что на быт не спишешь.

Тут как-то с глубиной связано. Культура, которая в книгах - штука пассивная, не пнешь - не полетит. Любую, самую замечательную вещь можно прочитать так, что просто по поверхности пройти и ничего не заметить, и не отзовется ничего. Можно из конца в конец читать самые замечательные тексты - и не дрогнет ничего, будут лишь остроумные bon mot и ничего больше, будут шуточные стихи в ужасных количествах, пьески, переводы - и никаких особенных мыслей. Особенные должны изнутри приходить, из глубины, а если нет глубины или к примеру запечатана она - ничего не появляется. Вот почему там дно заилено, почему Гершензон такой или Бердяев такой - или тот же Иванов - кто знает?

У меня, когда я смотрю на эти годы русской культуры, возникает образ очень широкой равнинной реки. Она широкая, но мелкая, издалека кажется полноводной, а вблизи - ил, мусор, лужи, полувысохшие лиманы, островки, грязные ямы, глубокое место найти трудно. Вроде и течет, а вроде стоит, мусор крутит. Стало много личностей, до того они как-то реже были, а тут считай каждый - личность, с индивидуальными чертами, особенный, неповторимый, и этих неповторимых, отличающихся перебором и вариациями, - великое множество. И они сливаются в общий переливающийся на солнце влажный ил, вроде из отдельных песчинок, но слиплись вместе и цвет его - серый. Очень не хватало в то время людей поглубже, если такие и были, их в этой мутной среде и заметить было затруднительно. Сплошь какие-то бунтовщики, из православия идут в католичество, стреляются, пишут безумные записки, морфинисты, сектанты, аскеты, чуть не поголовно - то ли однополой любовью балуются, то ли бисексуалы, так что твердые гендерные предпочтения уже особенность; и вот таких "непохожих", сливающихся в серую муть, множество - и каждый сетует, что как-то призрачно, нетвердо ему живется, как-то не хватает ему то ли основания, то ли открытого неба. И в самом деле, эта вот душевная неосновательность, сначала, снаружи, пока смотришь только на переливы книг, статей, идей, теорий, лекций - не заметна, а потом, когда её обнаруживаешь, она уже отовсюду проглядывает. И Гершензон тут как раз исключение, твердый человек, без "модных" увлечений - работящий, знающий. Как же не эталон - позитивист, прогрессист, при этом в семейном отношении - консерватор, весьма патриархальных взглядов. И вот в образце, который переливается менее, чем ил вокруг - болезни времени даже как-то виднее.

В любом случае, даже если не нравится, или если нравится, надо такого человека знать, во многих рассуждениях он - или подобные ему фигуры, его круга - встречаются, и следует знать, как к ним относиться. Так что очень хорошо, что вместо полузабытой фамилии дореволюционного историка - еще один том писем, где многие годы его жизни чуть не по дням читаются: где был, что думал.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 34 comments