Иванов-Петров Александр (ivanov_petrov) wrote,
Иванов-Петров Александр
ivanov_petrov

Про Зоопарк

По случаю ввязался в разговор http://mike67.livejournal.com/38690.html, был спрошен - как в Зоопарке было раньше. Делюсь чем могу

...На зоопарк не хватало денег, и Богданов придумал организовать выставку, доходы с которой пойдут на зоопарк. Однако дело с организацией зоопарка оказалось значительно труднее и запутаннее, чем многие другие начинания Богданова. На второй выставке были представлены животные будущего зоосада и разные породы скота. Выставка дала доход, который пошел на нужды Зоосада. Вскоре после этого Богданов ушел из Комитета по акклиматизации. Не всем нравилась его чрезвычайно автономное поведение, авторитарный стиль руководства.
...В 1864 г. открыт Московский зоологический сад. Создавался он при участии Усова и Богданова, последний сделал очень многое для открытия сада, но все же окончательные усилия целиком лежали на плечах С.А. Усова. В распорядительной комиссии по устройству Зоосада состояли еще Н.И. Анненков, Я.Н. Калиновский, архитектор П.С. Кампиони. Зоопарк организовывался при ИОАЖР. Замыслен он был, в частности, как способ улучшения животноводства в России, а также для изучения российской фауны. В деле основания зоопарка сплелись интересы очень многих лиц и организаций, интриг было множество. Если не входить в детали, Богданов призывал действовать реалистически, по мере поступления денег. Другая же партия, волею судеб во главе которой оказался другой ученик Рулье - Усов, во главу угла ставила чистоту помыслов: поскольку задумано просветительское учреждение, то и делать надо именно его, не сворачивая из-за требований момента в сторону от основной цели. В результате Богданов вышел из ИОАЖР и оставил зоопарк на произвол судьбы и Усова. При этом произошло «деление зоологической вотчины» между Богдановым и Усовым. Директором Зоосада остался Усов, а Зоомузей полностью отошел к Богданову. То есть два крупнейших ученика Рулье поделили российскую зоологию на «сферы влияния». Богданов обязался не вмешиваться в дела зоопарка - и действительно, он не занимался им, пока сам договор с Усовым имел силу. Усов же обязался не влиять на развитие Зоомузея. Райков (1959, с. 258) описывает этот договор следующим образом: «Уйдя из Комитета акклиматизации, Богданов устранился от всякого участия в его делах, а Усов в свою очередь никогда не обращался в университетский Зоологический музей, которым ведал Богданов, и даже не пользовался его коллекциями при своих чтениях в университете, хотя последние терпели от этого ущерб». Соблюдая договор, Усов более никогда не посещал музей. В те времена уже установилась традиция пользоваться препаратами при чтении лекций по зоологии. И Усов, лишившись доступа в музей, отказался от препаратов и свои лекции иллюстрировал, рисуя цветными мелками на доске. Раздел был произведен, и зоология поделилась было на «богдановскую» и «усовскую».
В результате этого «дележа наследства Рулье» Богданов разделил кафедру зоологии на две части - на зоологию беспозвоночных, курс лекций по которым читал сам, и на зоологию позвоночных (курс читал Усов). Кафедра официально оставалась одна, но на ней было сразу два курса двух профессоров. И если бы Богданов и Усов обладали одним темпераментом, началось бы «дробление наделов». Однако Усов на дух не переносил все эти организационные игры - и по благородству, и по лености. Со временем Усов вообще перестал вникать в дела «своей половины» кафедры (он увлекся искусствоведением), так что разделения кафедры зоологии не произошло, она осталась в конце концов «богдановской».
...Тем временем к 1874 г. Зоосад пришел в плачевное положение из-за финансовых трудностей. Компания животноводов из ИОАЖР тянула его в одну сторону, научные потребности - в другую, процветали интриги, писались доносы. В конце концов сад был сдан в аренду А.А. Рябинину (генерал при великом князе Николае Николаевиче-старшем). Подразумевалось, что он будет использовать сад как увеселительное учреждение, а с прибылей все в нем отремонтирует. Из Общества акклиматизации из-за несогласия с этим решением выходит ряд членов, так что Общество фактически распадается и существует теперь только в «бумажной» форме, как формальный учредитель Зоосада. Усов несколько раз пытается спасти положение, но он органически не способен существовать в атмосфере интриг и кляуз. Он оскорбляется, бросает дело, его умоляют вернуться, и он возвращается - и снова интриги. Усов совсем отстраняется от дел зоосада. Тем временем Рябинин, естественно, выкачивает какие может деньги из пропащего учреждения, не помышляя не только о его ремонте, но и о кормлении зверей.
В 1876 г. Богданов для спасения гибнущего Зоосада организует при ИОЛЕАЭ Комитет по улучшению Зоологического сада (договор не был нарушен - Усов тогда окончательно устранился от дел Зоопарка). Восстановить сад для Богданова - дело чести, за ним - репутация чудотворца, а перед ним - развалившийся и нищий Зоосад, на который нужно уйму денег. Богданов взялся за дело с обычной своей энергией. Он командировал А.А. Тихомирова (будущего ректора Университета) и В.В. Попова (художника) за границу, на осмотр зоосадов. Интересовался культурами живых насекомых в Гамбургском парке, морским аквариумом Мёбиуса в Киле. Ругал Тихомирова за недостаточно подробные отчеты о посещенных тем иностранных зоосадах. Собирал деньги, искал жертвователей. Но сад арендован Рябининым, и по условиям аренды он вовсе не обязан от него отказываться. В 1878 г. Зоосад в результате усилий Богданова переходит от Рябинина опять в Общество акклиматизации. Директором Зоосада Богданов назначил В.В. Попова. Открыта зоологическая лаборатория при Московском зоопарке, ее первый заведующий - А.А. Тихомиров, помощники его - Н.В. Насонов, П.И. Митрофанов, а в дальнейшем и Н.М. Кулагин. Общее руководство лабораторией при Зоосаде Богданов оставил за собой. Теперь это как бы отделение Зоомузея и ИОЛЕАЭ - тот же состав несгибаемой «богдановской гвардии». При Зоосаде Н.Ю. Зограф создал аквариум и рыбоводный завод. Богданов замыслил и морской аквариум, но тогда на него не хватило средств - и до сих пор морской аквариум не создан.
Богданов обязал Насонова и Митрофанова поселиться на территории сада для лучшего надзора за ним. Они работали практически без выходных, научной работой могли заниматься лишь урывками. Все их время посвящалось уходу за животными, ремонту клеток и прочим многообразным обязанностям. Однако благодаря усилиям Богданова и его верных помощников научная работа в Зоосаде начала продвигаться. Павшие животные вскрываются, делаются препараты, обрабатываются скелеты, которые поступают в основном в Зоомузей, а также в другие научные учреждения. Тогда завязалось сотрудничество Зоомузея с Зоопарком, которое продолжается по сей день. Все, что погибает в Зоопарке, поступает в музей.
Богданов по своему обыкновению не упускает возможности публикаций: он организовал при Зоосаде «Летопись Зоологического сада», периодическую сводку о его жизни. Редактор издания - Богданов. Выпускалось это издание как еще одна серия «Известий» ИОЛЕАЭ в 1878 и 1879 гг. Там публиковались заметки Богданова, директора сада В.В. Попова, лаборантов П.И. Митрофанова и Н.В. Насонова. Это наблюдения за поведением животных, рекомендации по уходу за ними, правила содержания и проч.
Народ у нас и сейчас дикий, как хорошо знают работники зоопарка. В 1870-х гг. «администрации сада все время приходилось вести борьбу с некультурностью посетителей сада, которые дразнили животных, тыкали в них палками, ловили их за рога, били и даже увечили их. В контору сада сторожа ежедневно приносили обломки зонтиков и тростей, вынутых из клеток обезьян, львов, леопардов, медведей и других животных. Один из посетителей ткнул палкой в глаз корсака, отчего глаз вытек. Другой проделал то же самое с попугаем, который в тот же день околел. Третий, воспользовавшись отсутствием сторожа, который раздавал корм, перелез через барьер и стал совать медведю огурец, а другой рукой схватил его за ухо, медведь его укусил, тогда посетитель отправился в полицейскую часть с жалобой и требовал составления протокола. После праздников, когда в саду было много публики, звери приходили в такое раздраженное состояние, что служители опасались к ним входить» (Райков, 1959. с. 407).
При этом современному читателю надо помнить, что Зоосад, как и прочие начинания Богданова, был неправительственной организацией, не получал никаких дотаций от казны и существовал в основном на плату за входные билеты. И вот в таком самостоятельном учреждении Богданов умудрился еще вести научную работу и работать в направлении увеличения степени «научности» Зоосада. Плата за вход давала половину бюджета, остальное набиралось крохами за счет жертвований, отчислений от ресторана в саду и прочих источников.
В 1878 г. Богданов организовал Третью Акклиматизационную выставку, которая должна была принести средства для поддержания зоосада. Выставка имела определенный успех, но бездонный зоопарк съел всю выручку и потребовал еще. Окончательным решением проблем зоосада выставка не стала. Администрация сада все время менялась: ушел Попов, вместо него был поставлен А.Е. Челюканов, потом В.А. Вагнер (также ученик Богданова, впоследствии знаменитый зоопсихолог и секретарь Общества акклиматизации); потом директором стал Н.М. Кулагин, он отслужил свое и в 1894 г. ушел и стал профессором в Московском сельскохозяйственном институте. После него зоопарком заведовал в 1895 г. Н.А. Антушевич. Насколько можно понять, Богданов своих учеников «выдерживал на отработке барщины» - заведовании Зоосадом, а чтоб совсем не взвыли, потом отпускал в другие места. Но сам он бессменно занимался делами Зоосада.
Это и есть «феодальная организация науки». Изучать ее гораздо сложнее, чем феодализм в истории Европы, - поскольку организационно этот научный феодализм оформлен очень слабо, и все письменные источники фиксируют происходящее в терминах, «принятых» в данном обществе. Естественно, в документах пишется, что «конкурс» на такую-то кафедру выиграл профессор такой-то, о котором можно знать, что он ученик, скажем, Богданова, и что директором Зоосада Обществом акклиматизации «назначен» господин такой-то. На деле имеет место совсем иное: наука была до революции 1917 г. в значительно меньшей степени связана с государством, чем после этого социального катаклизма. И в этой относительно независимой сфере культуры возникали свои, параллельные государственным, властные отношения - а поскольку феодализм является простейшим способом организации таких отношений, он и развился в русской науке и многих других национальных научных школах. Черты феодализма здесь явные: Богданов рассылает учеников по кафедрам зоологии в «зависимые города», причем можно иногда видеть, как за некий город идет борьба между московскими и питерскими «зоологическими» князьями. Богданов «делит» княжество с другим «наследником» Рулье - Усовым. Имеется в виду упомянутая выше история, когда два профессора, поссорившись при организации Зоосада, поделили сферы влияния: к Усову тогда отошел зоосад, к Богданову - Зоомузей. Ученики Богданова участвуют во множестве организационных мероприятий учителя. Он заставляет учеников «отрабатывать» защиту, им предоставляемую, и звание «принадлежности к школе». В службу засчитывается чтение лекции в Политехническом музее, работа в Зоопарке. Если просмотреть по годам, чем занимались ученики Богданова, можно видеть, что они устраивали под его руководством «богдановские» выставки, потом создавали музеи, читали лекции, дежурили по Зоопарку. Надо полагать, не всем это нравилось, у многих были иные представления о том, чем надлежит заниматься исследователю, посвятившему себя зоологии. Однако «князь» Богданов требовал службы, и верные вассалы терпели. В награду они получали кафедры в университетах - «лены», и становились держателями дочерних «княжеств»-кафедр и основателями научных школ (так, верный Насонов получил трудами Богданова кафедру в Варшавском университете).
Как и в любой феодальной иерархии, ученикам-вассалам достаются не только пряники за верную службу, но и кнут за непокорство и предерзостное поведение. По этому поводу достаточно вспомнить историю бунтовщика Вагнера, описанную у Райкова (1959, с. 436). В.А. Вагнер критиковал Богданова, считая некоторые его действия морально неправомерными. Инкриминировалось учителю то, что часть денег на его мероприятия жертвовали купцы с сомнительной репутацией, т.е. часть передаваемых денег исходила не из безупречно чистых источников. Богданов долго старался убедить его, что ради высокой цели позволено идти на небольшие компромиссы. Насколько можно понять, Богданов увещевал бунтовщика по-отечески, полагая разногласия мелкими неурядицами, из-за которых не стоит всерьез портить отношения. Однако Вагнер оставался непреклонен и продолжал выражать учителю осуждение - впрочем, только моральное, свои обязанности «вассала» он выполнял неуклонно. Наконец произошел разрыв. И тогда «двери всех учреждений в Москве, где Вагнер мог бы заниматься по предмету своей специальности, оказались для него закрытыми, и ему пришлось на время ограничиться преподаванием в средней школе, а свои опыты и наблюдения по сравнительной психологии ставить на дому, без лаборатории» (Райков, 1959, с. 436). Побившись в Москве и не найдя места, Вагнер уехал в Петербург и там прижился. При этом можно полагать, что это пример «малого гнева». Если бы дело обстояло серьезнее, Вагнер не нашел бы работы и в Петербурге. Видимо, особо прогневившие Богданова лица могли найти для себя работу только в Урюпинске.
Конечно, не вся зоология делилась тогда на «князей»-профессоров и «вассалов»-учеников, были и «вольные бароны», не связанные университетскими ставками - например, А.О. и В.О. Ковалевские, И.И. Мечников и т.д. И отношения у них были вполне прогнозируемые: богатый князь помогал независимым баронам деньгами и услугами и вполне мог рассчитывать на заимообразность в случае нужды (Райков, 1959, с. 420-425). При этом такие одинокие и гордые бароны обычно не имели учеников: откуда им взяться, коли барон кочует по университетам и лабораториям разных стран, живет на стипендии различных научных обществ? Приличный круг вассалов собирался только вокруг профессора, заведующего кафедрой столичного университета, который мог не только обучить молодежь научному ремеслу, но и к делу пристроить - хоть в ассистенты, хоть в приват-доценты. У Райкова (1959, с. 425) процитировано письмо А.О. Ковалевского Богданову (от 1889 г.) - образец отношения такого «барона» к «владетельному князю»: «Никто в России не имел столько учеников по своей специальности, как Вы, Анатолий Петрович, никто не содействовал столько описанию России и ее окраин, как опять-таки Вы. Мы, живя на берегах Черного моря, пользуемся все Вашими указаниями (Ульянин, Насонов и др.) о фауне нашего моря, Босфора и даже Архипелага, и без Вашей неусыпной деятельности этих описаний не было бы. Мечников и я — мы всегда удивлялись Вашей энергичной и плодотворной деятельности, и, конечно, она потребовала упорной борьбы, а последняя — множества неприятностей. Но зато теперь в Киеве, Москве, Варшаве и Петербурге профессорами состоят Ваши ученики и к ним же приходится обращаться, если нужны сведения о фауне наших окраин или даже соседних морей. Этого никто из русских зоологов не забудет и воздаст Вам должное». Тут же Райков сообщает, что Ковалевский был человеком независимым, несклонным говорить комплименты. Если уж Ковалевский видел ситуацию таким образом, можно себе представить, как это выглядело изнутри школы, для верных слуг-учеников. Можно только подивиться смелости Вагнера, который пошел на конфликт, причем из принципиальных соображений.
Эта ситуация держалась еще некоторое время и после революции: ее проявления можно видеть еще в школе акад. И.П. Павлова или А.Н. Северцова и некоторых других, менее известных научных школах. Это настоящая феодальная история - с распределением кафедр и лабораторий, с бунтующими вассалами, отстаивающими право на самостоятельный путь в науке, с карательными походами против бунтовщиков и прочими неизменными атрибутами феодальной жизни. История феодальной науки еще не написана, но насколько можно судить, быстрое угасание ее случилось в России после войны, во второй половине ХХ века. В это время наука полностью огосударствилась, то есть возникавшие в частично автономной культурной сфере феодальные отношения были разрушены тем, что вся сфера была решительно переведена под управление аппарата с другой структурой связей. Разумеется, это не уничтожило блата, ученичества, обязательств и иных научных связей, но теперь они перешли в разряд «личных отношений», а по крупному делить теперь нечего: власть над наукой находится у государства - и «феодальная» структура рассыпается. При этом пропадает и дочерний феномен научного феодализма - устойчивая структура научных школ. То, что в официальной истории науки именуется «научными школами», часто обязано именно этому «феодальному» стилю науки.
Надо сказать, что бывают и иные научные школы - например, школа Мензбира, где подобных отношений не наблюдалось. Это то, что хотелось бы назвать «истинной» научной школой, - где передается метод работы, или результат работы как образец («Птицы» Мензбира), или способ решения задач («Орнитогеография» Мензбира), но не устанавливается властных отношений между учителем и учеником. Даже конфликты в школе Мензбира - с Сушкиным, Кольцовым, А.Н. Северцовым - выглядят совсем иначе, чем в школе Богданова. К сожалению, подобных школ немного, зато они не зависят от режима. Это действительно интеллектуальные отношения, и для установления такой школы требуется очень много условий. Во главе должен стоять действительно очень крупный ученый - таковым был Мензбир, а Богданова при самом восторженном к нему отношении крупным ученым не назовешь; надо, чтобы данный ученый был человеком очень хорошим, очень скромным, для которого успех его учеников значит больше, чем его собственный. Такие ангелы в человеческом облике встречаются редко, замечательно скорее то, что они вообще встречаются... В очень многих случаях некоего компонента не достает - и пиши пропало, нет школы. Например, А.А. Любищев был, несомненно, ярким человеком и ученым с очень самобытными взглядами, однако характер у него был не сахар, и большинство людей считало себя его учениками - общаясь по переписке. Если бы Александр Александрович стал мощным заведующим кафедрой и мог выращивать учеников-аспирантов, надо полагать, что школы типа «мензбировской» вокруг не сложилось бы.
Как только «владетельные князья» переходят на положение государственных чиновников, научные школы «феодального типа» вырождаются. Если натужно продолжать аналогии с типами государственного устройства (поскольку собственной терминологии по поводу организационных форм в сфере культуры явно недостает), можно сказать, что на смену «научному феодализму» приходит «бюрократический абсолютизм». На место истинного ученичества в науке приходит ученичество формальное - в самом деле, нельзя же считать учениками профессора всех аспирантов, которые защищаются на его кафедре и даже под его руководством. Эти люди никаким существенным образом не связаны с данным профессором и его взглядами на науку. И напротив - истинное, неформальное ученичество не вознаграждается теперь «благами земными» в виде кафедр «зависимых городов» и т.д. - это просто не во власти данного ученого-учителя. Поэтому отношения складываются более теплые, быть может, но необязательные, жесткое послушание не предусматривается, и научная школа расплывается в «незримый колледж». Это еще лучший случай, когда можно отметить хоть какие-то связи между учеными, а часто структура научных отношений просто исчезает, и остается группа исследователей-одиночек, объединенных чисто случайным образом в рамках штатного расписания того или иного научного учреждения. Происходит это потому, что государственные структуры не способны руководить наукой - у государства «нет органов», которые были бы компетентны для такого управления. Поэтому государство может только плодить НИИ по образцу «контор» и «государственных учреждений», где заниматься наукой в лучшем случае «можно», но никаких помогающих этим занятиям обстоятельств не наблюдается.
Поскольку это рассуждение началось с многострадальной истории Московского зоосада, можно показать, чем платили «владетельные князья» за право управлять судьбами «подданных». В 1896 году дела Зоосада в очередной раз пошатнулись и финансовый крах стал неизбежен. Богданов (ему было 62 года) в это время болел, но все же поехал к московскому генерал-губернатору, а затем к великому князю Сергею Александровичу со всегдашней своей просьбой - денег. Врачи не рекомендовали больному таких трудов. Он «выбил» для Зоосада очередные 10000 рублей, вернулся, в ту же ночь получил кровоизлияние в мозг, половину тела парализовало. Вскоре он умер. Тяжела княжья доля.
Tags: biology2, history4, science3
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 7 comments