Иванов-Петров Александр (ivanov_petrov) wrote,
Иванов-Петров Александр
ivanov_petrov

Categories:

А.А. Формозов. Александр Николаевич Формозов. Жизнь русского натуралиста. 2006

Первое издание книги вышло в 1980. Это, на мой взгляд, лучшая книга об А.Н. Формозове. В первом издании были сняты многие острые моменты - Александр Александрович пытался рассказать об отце не глянцевую историю, сделать книгу о внутренней жизни крупного ученого, и - конечно - задел многих людей лично, а многих - в связи с высказываемыми теоретическими положениями. Во втором издании эти выпущенные куски восстановлены.

Книга крайне интересна - в ней действительно осуществлено то, к чему пытаются пробиться писатели: дан намек на тайну чужой души. И при этом - в связи с развитием целого течения науки ХХ века.

Судьба русского натурализма сложилась в значительной степени трагично. Уже относительно Н.А. Северцова можно сказать, что его натуралистические работы не находили полного понимания, поскольку воспринимались сообществом уже более специализированных ученых (отсюда бытующее представление о Н.А. Северцове как «орнитологе»). Однако в целом Северцову «повезло», его натуралистический стиль в сочетании с тем, что он был зоологом-путешественником, еще находил высокую оценку в научном сообществе. А следом за ним заработали процессы гетерохронии: структура науки начала меняться быстрее, чем сменялись поколения исследователей. В начале ХХ века появились натуралисты - наследники Н.А. Северцова, выросшие на его трудах и мечтавшие повторить его пути, - но они оказались уже в совершенно иной научной обстановке, которой были совсем чужды. В первую очередь речь идет о А.Н. Формозове и ряде других исследователей. Их работы уже не встраивались в принятый образ результата научного исследования, не было у них и северцовского «оправдания первооткрывателя». В результате сложилась трагическая судьба русского натурализма ХХ века, все еще не описанная и не рассказанная.

Отдельной темой могла бы послужить русская натуралистическая беллетристика - Н.А. Северцов оставил замечательные образцы истинно художественного описания природы. Точно так же и А.Н. Формозов всегда, почти с самых ранних своих книг, славился как мастер-стилист. Русский натурализм, как кажется, сошел почти бесследно, у современного научного сообщества нет органа, которым понимаются его утверждения. И все-таки он оказался очень важным для развития русской зоологии. Дело в том, что независимо от того непонимания, которое встречают научные идеи, важна та часть многообразия мировоззрений, которые та или иная национальная традиция способна поддерживать. Для русской науки ХХ века в целом и русской зоологии в частности чрезвычайно важным оказалось, что она, так сказать, растянута между Шмальгаузеном и Формозовым, а не, например, между Кольцовым и Завадовским.

Наблюдательная экология охотников и путешественников почти скончалась к 1960-м гг., но новый всплеск интереса к ней произошел в конце века. Именно в 1970-80-е гг. стала особенно актуальной проблематика «экологического кризиса». Об этом заговорили средства массовой информации, экономисты, статистики, писатели. Экология стала пониматься как наука о соотношении человека с окружающей средой, актуальны стали рассуждения о ноосфере, второй природе, техносфере - как вписываются произведения человека в жизнь Земли. В такой постановке вопроса экология в массовом сознании стала входить в ряд гуманитарных дисциплин, относиться к некоторой «общей культуре», начались повсеместные разговоры об экологическом образовании и экологической культуре. В этой связи математизированная, трудная для усвоения и сугубо количественная «настоящая экология» не пригодилась; журналистам и популяризаторам биологических знаний значительно милее была экология наблюдательная, полная ностальгических рассказов о птичках и зверьках, о суровом быте экспедиций и нетронутых дебрях. Математизированная экология сумела построить достаточно остроумные и подробные модели. Однако общая особенность математизирующихся дисциплин - ослабление связей с реальностью. В случае возникновения конкретной проблемы для решения ее с помощью имеющейся количественной модели следует произвести усилие по интерпретации конкретной ситуации в терминах модели. Эта работа тем больше, чем более абстрактна модель, чем она «точнее». Достаточно быстро достигается ситуация, когда работа по интерпретации конкретной ситуации в виде количественных показателей становится более трудоемкой и длительной, чем решение этой ситуации иными способами - не вполне «научными», конечно. Однако время не ждет, и производить громоздкие исследования, которые по окончании станут ненужными, поскольку ситуация уже изменилась и прежняя модель не пригодна - это слишком дорогое удовольствие. Эту ситуацию можно описать как «закон сохранения ясности»: сколько ясности удалось выиграть исследователю за счет введения ряда формализмов, столько ясности утеряно на этапе интерпретации, столько лишних трудов следует затратить читателю при понимании решения.

В результате для решения экологических проблем используются не «собственно-экологические», а «инженерные» методы (попросту - эмпирические прикидки и метод тыка), а в осмыслении экологических проблем процветает именно гуманитарное отношение к «литературе о зоологах и путешественниках», которые жили во времена, «когда Земля была еще юной». И вот на этой волне интереса к охране природы и повысилась вновь популярность старых экологов.

А.Н. Формозов проводил направление, в определенном смысле противоположное той количественной экологии, что развивалась трудами Алпатова, Кашкарова и многих других. А.Н. осознавал себя как последователя Н.А. Северцова. Начиная с экспедиции 1926 года он занимается жизненными формами птиц и зверей - связью с ландшафтом, эволюцией разных видов, имеющих одну жизненную форму. Формозов предложил использовать наборы жизненных форм для характеристики экологического облика фауны - вместо привычных фаунистических списков. Он полагал, что сходство ландшафтов приводит к конвергентному развитию различных групп, дающих сходные биоморфы. Одна из работ этого круга (Formosov, 1928) является пионерской: в ней обобщены данные о влиянии позвоночных на почвенный и растительный состав биоценоза. Тем самым позвоночные животные включаются в сообщество степи как неотъемлемый элемент, поддерживающий его устойчивость. Е.М. Лавренко /1952/ писал, что Формозов показал влияние грызунов на растительный покров степи, А.А. Насимович (1975) отмечал, что он основал новое направление в экологии, специально занимающееся средообразующей деятельностью животных.

Работа Формозова была одной из первых, где высказывалась эта точка зрения, однако и 70 лет спустя, в наши дни, эта точка зрения все еще не является общепринятой. Правда, «общее мнение» по поводу влияния животных на ландшафт существовало в российской науке «всегда». Например, Н.М. Кулагин в популярной книжке (Кулагин, 1925) очень небольшого объема о хозяйственном значении животных посвятил специальную главку выяснению «роли животных в изменении природных условий местности». Круг рассуждений и аргументов, высказанных Формозовым, вошел как составная часть в общую концепцию эволюции сообществ, развитую уже в конце ХХ века В.В. Жерихиным и А.С. Раутианом (Жерихин, 1993а,б, 1994а,б, 1995а,б; Раутиан, Жерихин, 1997).

Для Формозова, насколько можно судить, важнейшей противоположностью, основными понятиями было «живое - мертвое». Понятно, что в науке 1940-50-х гг. Формозов был одинок, экология и зоогеография развивались таким образом, что в них все с большим трудом встраивались взгляды А.Н. на природу. Кроме того, в науке все более устанавливались новые стандарты скорости работы. В XIX веке этих стандартов еще не было и ученые очень различались по своей продуктивности. Были и те, кто писал много, но совершенно нормальной считалась и такая ситуация, когда работа обдумывалась и выполнялась несколько лет, даже несколько десятков лет. В ХХ веке появились иные стандарты скорости - как принято говорить, работы надо не писать, а считать. В определенном смысле это нечеловеческие скорости - нельзя продумывать и писать несколько оригинальных статей в год, если серьезно относиться к стандарту качества публикаций. Поэтому работы становятся все более стандартными; шаблонность исполнения способствует ускорению работы. И постепенно такая продуктивность становится нормой.
Поэтому наследник старого стиля работы, А.Н. не мог не ощущать, что он идет «не в ногу» со временем - это приводило к печальным мыслям. От Формозова ждали капитальных монографий, но, думаю, ученый такого характера просто не мог написать что-то в становящемся привычном стиле «фундаментальных обзоров». Ему был совершенно чужд стиль компиляций, обозрения литературы (что, разумеется, не значит, что он этой литературы не знал). Но А.Н. полагал, что он - пустоцвет, не умеет организовать работу, поэтому и продуцирует результаты «мелкого калибра». По правде сказать, тексты Формозова имеют такой характер, что быстро и много писать такие работы невозможно. И.И. Шмальгаузен смог за военные годы написать несколько крупных фундаментальных монографий - обобщал накопленные предварительно результаты, формулировал и формализовал мысли и гипотезы. Формозов не работал с теоретическими обобщениями, не продуцировал концепций - он работал с наблюдениями, а это работа, которая совершается больше в сердце, чем в уме, и «поторопить» ее просто невозможно. И все же Формозову удалось отстоять «свою» экологию - до тех пор, пока не стал возрождаться интерес к «натуралистическим» работам. Количественные сводки учетов фауны и видовые списки не вытеснили целиком работ по «структурной» экологии, выясняющей взаимосвязи компонентов биогеоценоза, и в этом немалая заслуга не только работ, но и личности А.Н.

Надо сказать, что существуют трудности в понимании места в науке таких фигур, как Формозов. Чтобы действительно представить себе происходящее, надо помнить об общем характере развития науки в ХХ веке. После создания новой физической методологии и новой картины мира естественные науки вслед за физикой кинулись в прорыв - началось создание элементаристской методологии во множестве научных дисциплин. Биология в начале ХХ века перестраивается. Возникает направление, характеризующееся математизированным подходом, который работает с биологическими явлениями как с физическими, который стремится вывести понимание биологических феноменов из достаточно простых физических взаимодействий.

На этом пути были достигнуты все успехи, которыми так гордится современная биология. Путь этот во многом начался в России. В школе Кольцова, после его замечательных работ по сувойке, развилось экспериментальное направление, которое довольно быстро вышло на проблемы, теперь рассматриваемые как проблемы генетики. Уже к концу 1930-х гг. сложилась ситуация, когда наряду со старыми биологическими науками существовали методологически новые области знания. Ситуация усугублялась тем, что и среди «старых» дисциплин имелось несколько методологически различных ступеней развития науки. Существовали науки почти целиком описательные, методология которых восходила еще к XVIII веку. Существовали появившиеся в XIX веке сравнительные дисциплины, получившие мощную идею эволюции и бурно развивавшиеся. Это были сравнительная анатомия, эмбриология, зоогеография, филогенетика. И вместе с тем возникли науки экспериментального круга. Сначала они обозначались специальным термином - «экспериментальная морфология», «экспериментальная эмбриология» и т.д. А потом началось сращение круга сравнительных дисциплин с экспериментальными. Прежние задачи сравнительных дисциплин отступили на второй план, вперед вышли количественные элементаристские методы.

В этот сложный процесс изменения была вовлечена и экология. Сначала это была (если не придираться к названию) наука описательного круга. Богданов называл ее мезологией, ей посвящали в монографиях по систематике и фаунистике особые разделы, когда говорили о «биологии» такого-то животного. Это был почти чистый натурализм. У натуралистической науки есть своя методология, свой предмет и методы исследования - другое дело, что эти отличительные черты натуральных наук почти позабыты. Эта старая экология стояла в одном кругу с описательными дисциплинами - описательной систематикой, фаунистикой, морфологией, - однако осознание наличия этой дисциплины, ее выделение в кругу описательных дисциплин произошло гораздо позднее, чем у других, классических описательных наук. В результате формирование отдельной науки - экологии - пришлось на те годы, когда естественные науки перестраивались на количественные методы и выделение элементарных взаимодействий. Наконец, перестройка завершилась - и родилась совсем новая экология, почти ничего общего не имеющая с наукой, зарождавшейся трудами Северцова, Геккеля, Мёбиуса и Икскюля. Это экология популяций и закона Харди-Вейнберга, экология пищевых цепей и расчета биомасс.

В результате возникает ситуация, когда при крайне быстром развитии науки - с неявной подтасовкой исходных положений, когда под одним и тем же названием понимается разное содержание, со сменой методологии и т.д. - проходит жизнь конкретного ученого, воспитанного в совершенно иных традициях. Натурализм в биологии имеет мощные корни: большинство людей, которые приходят учиться на зоологические кафедры, полагают, что они будут заниматься чем-то имеющим отношение к природе.
Работы натуралистов-биологов не встраиваются в то деление наук, которое возникло уже в 1930-40-е гг. По привычке их относят к области экологии, но экология давно уже подразделилась на ряд четко очерченных дисциплин и подходов, и среди них эти натуралистические работы столь же чужды, как и во вне-экологическом научном пространстве. И понять эти работы, отыскать их место можно только таким образом - обратившись к истории биологии и экологии и обнаружив давний и все еще живой круг натуралистических интересов. Ситуацию можно описать так: есть ученые-натуралисты, имеются их работы, и весьма значимые, но нет живых наук, к которым эти результаты можно было бы отнести. И тогда возникают парадоксы, наиболее ярким из которых, пожалуй, являются работы А.Н. Формозова.

Классик русской биологии - считал себя пустоцветом и неудачником, лет с сорока жаловался на угасание творческих сил, не смог закончить многих работ. Признанный мастер - не мог встроиться в структуру науки. Даже противники признавали, что он много нового в количественный экологический анализ, а он чувствовал, что не делает чего-то важного. Странная история. И не сказать, чтобы редкая
Tags: biology2, books2, science2
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 5 comments