Иванов-Петров Александр (ivanov_petrov) wrote,
Иванов-Петров Александр
ivanov_petrov

Categories:

Самостоятельная хозяйственная жизнь социума (32)

Три сферы общественной жизни
Отыскивая место средоточия, из которого можно увидеть совокупность правильных действий по реформированию правовой и хозяйственной жизни, полезно обратиться к представлению о строении общества из трех сфер, выделить в социуме сферу государственно-правовой жизни, хозяйственной жизни и культуры.

Государственно-правовая сфера живет по внешне устанавливаемым формальным законам. Она во многих отношениях представляет собой иерархическую структуру – существуют пирамиды власти, иерархии законов и подзаконных актов, системы подчинения. Для иерархических систем определяющим оказывается принцип равенства - равенства перед законом; равенства постов на определенном этаже иерархии. Это сцепление равенства и иерархии объясняется достаточно просто. Для функционирования любой иерархии в обществе требуется, чтобы данная иерархия была выделенной, чтобы другие структуры не затемняли данных иерархических отношений. Поэтому принцип равенства очень важен для иерархических систем государственно-правовой сферы. Можно даже сказать, что социальные механизмы, относящиеся к этой сфере, функционируют тем лучше, чем “больше” равенства существует в обществе. В этом смысле “равенство в рабстве”, в котором упрекали восточные деспотии, ничуть не препятствует качествованию равенства в государственно-правовой сфере.

В этой государственно-правовой сфере основной “разменной монетой”, средством коммуникации оказывается делегирование власти, выступающее в форме приказа. Здесь означены отношения “начальник-подчиненный”, человек не “переходит” на новое место работы, а “назначается”, получая четко определенную область ответственности, формально определенные способы действий (законы, установления) и властную силу (ранг) - право распоряжаться властными ресурсами по утвержденному способу и в рамках области ответственности.

В глобализированном мире государственно-правовая сфера видоизменилась под влиянием экономики, она занимает в обществе несколько иное место, нежели должна занимать. Коротко говоря, эта сфера преобразована в политику, которая вытесняет управление и правосудие, то есть власть стала более важной, чем право. Массовая демократизация в условиях политизированного общества становится фикцией (или, если угодно, виртуальностью) - аппарат чиновников неизменен и не зависит от выборов, меняются лишь “публичные политики”, которые в большей степени связаны со СМИ, чем с собственно государственной сферой. “Народ”, который преобразован в электорат, перестает влиять на реальное устройство общества и потому становится в политическом смысле пассивен, относится к политическим кампаниям как к шоу.

Совсем иначе устроена сфера культуры. Здесь царствует свобода творчества. Основным “средством исчисления” является не власть, а авторитет. Поскольку сфера культуры устроена на принципе духовной свободы, она чрезвычайно разнообразна - каждый творец, каждый духовный авторитет создает собственный культурный мир, и сфера культуры оттого полииерархична. В сфере культуры действуют разные логики и правила игры, созданные разными творцами, и потому она является хранилищем памяти общества, памяти уважения к данному творцу. Пока область данного авторитета жива, она сохраняет (и развивает) свой мир, и в обществе одновременно сосуществуют множество культурных традиций, готовые развернуться и стать более или менее общепризнанными, или замкнуться в узкой сфере избранных, несущих данный культурный мир сквозь поколения. В сфере культуры не назначают (и, соответственно, не просят назначения), а приглашают. Как говорил один профессор: “Я просил за всю свою жизнь только руки своей жены, и больше мне никогда не приходилось просить”.

Сфера культуры - память общества и творящая сила общества. И потому она сильнейшим образом связана с двумя другими общественными сферами. Создание действительно новых систем законов, то есть то, насколько законодательство (или судебное решение) является областью творчества, - это часть сферы культуры. То есть юриспруденция как наука понятным образом является частью культуры, а не государственно-правовой сферы, но и суд есть в значительной степени феномен культуры (насколько суд не сводится к механическому применению утвержденных законов). Механизация судебных решений (под лозунгом равенства шансов, объективности, эффективности) выводит суд из взаимодействия со сферой культуры и отправляет в государственную сферу, нарушая правильное функционирование суда. Тот, кто придумал новый строй войск, - например, македонскую фалангу, - был творцом культуры. Другое дело, что из сферы культуры ее изобретения непрерывно (и даром) уходят в иные сферы, и там появляется обязательный для исполнения устав пехотного боя, который уже относится к государственно-правовой сфере. Точно так же парламент и система исполнительной власти были сотворены в сфере культуры, но функционируют они вне культуры и по совсем иным правилам.

В глобализирующемся мире сфера культуры уменьшена по сравнению с другими сферами общества и, помимо этого, изменился ее характер. В ней основную роль играет наука, которая все сильнее теряет мировоззренческую функцию и сливается с техникой. При этом наука перестает быть органом общества, отыскивающим истину, она становится механизмом, производящим истину. Отсюда прежние стандарты научной деятельности рушатся, сменяются совсем иными стандартами рациональности.

Еще более сложной выглядит граница между сферой культуры и хозяйственной (экономической) жизнью. Экономическая сфера – это область непрерывного взаимообмена, взаимодействия и взаимопомощи. Единицей “общения” здесь выступают, разумеется, деньги. Отношения выстраиваются не в форме приказов или приглашений, а как соглашения. В сфере права существуют законы и распоряжения, в сфере культуры – уважение и приглашения, а в сфере экономики – соглашения и предложения. Глубокое проникновение сферы культуры в экономическую жизнь проявляется в том, что уже самая основа экономической жизни - функционирование капитала - есть культурное деяние. Здесь происходит следующее. Для иерархической сферы права был характерен принцип равенства; для авторитетной культуры - сохранения свободы творчества; для находящейся в непрерывном взаимодействии и взаимопомощи экономической жизни характерен принцип конкуренции. В государственно-правовой сфере изобретенные законы действуют так, как будто они объективны и необходимы. По форме представления они не конкурируют, а декларируются. В экономической жизни, напротив, правила есть то, что непрерывно изменяется. Чтобы успешно конкурировать, капитал должен все время создавать новые правила игры, выходить на новое “поле”, еще не захваченное иными игроками. И это создание новых “игр” и “полей” является чередой творческих актов и все они относятся к сфере культуры. Другими словами, сфера права уходит в культуру своими корнями, а сфера хозяйственной жизни вся пронизана искорками творческих решений. Однако каждая культурная “находка” в сфере экономики живет вовсе не так, как в культуре, не сохраняется по возможности вечно - она существует по законам хозяйственной жизни, она мгновенно перенимается, копируется, тиражируется и обесценивается в своей новизне, становясь рутиной и обретая цену.

В глобальном мире сфера экономики диспропорционально увеличена и вытесняет, видоизменяет другие сферы. В экономике чрезвычайное развитие получили финансы в ущерб другим ее разделам - производству, ассоциациям экономических деятелей и т.д. В результате сама финансовая сфера автономизируется от хозяйственной жизни в целом и приобретает уже не только черты символа (деньги), но знака (виртуальные деньги).

Теснейшая связь и взаимопроникновение трех сфер общественной жизни не только не противоречит, а требует понятийного разграничения этих сфер. Попытка действовать в одной сфере по правилам другой приводит к общественной болезни: командное управление культурой подобно анархии в правовой сфере, введение “авторитета” в экономическую жизнь влечет коррупцию.

Что из этого может вырасти в конечном счете, уже примерно понятно. Разбираясь с тем, что представляет собой глобализация, можно придти к выводу, что по крайней мере в финансовой сфере ее можно определить как радикальное выдвижение на первый план критерия эффективности, что сопровождается отбрасыванием всех “тормозящих развитие” социальных соображений. И вот - точная метафора, возникшая совсем по другому поводу. В одной из статей Ю. Чижову, специалисту по “тюремной” истории советского периода, потребовалось дать определение Гулага. Вот что получилось:

“Гулаг - это ответ реальности на поведение того общества, которое поддалось искушению радикального, дешевого и полного избавления от социальных проблем” (Чижов Ю. 2001. - в: Кристи Н. Борьба с преступностью как индустрия. М. с. 200).

Если соотнести это определение с мнением Н. Кристи о том, как развивается правовая сфера в Европе и США, то ясно, что рисунок будущего в виде Гулага - вовсе не “алармистский лозунг”, а точное указание на реальные тенденции развития общества. Если в правовой сфере применяется критерий эффективности к частной задаче, без учета последствий для других проблем, появляется Гулаг; столь же изолированное применение критерия эффективности к финансовой области создает “виртуальную экономику”.

“Я не думаю, что нынешние тюрьмы превратятся когда-нибудь в концентрационные лагеря. Даже в самом худшем случае преступников не будут убивать. Некоторое количество смертных приговоров будет приведено в исполнение, но большинство заключенных со временем освободят, или они покончат жизнь самоубийством, умрут естественной смертью или скончаются вследствие полученных в тюрьме телесных повреждений. Поэтому то, что может состояться, следует скорее назвать не концентрационным лагерем, а Гулагом. По моим довольно мрачным предположениям, весьма значительная часть мужского населения низших классов может провести большую часть жизни в тюрьмах и лагерях” (Н. Кристи. 2001. с. 177).

И вот процесс глобализации, выступивший перед человечеством с особой отчетливостью в последние десятилетия, образует общество, в котором переразвита экономическая жизнь в ущерб другим общественным сферам. Глобальное общество пока преимущественно - общество экономическое (более того - финансовое), оно не имеет соответствующей глобальной правовой сферы, что же до глобализации культуры, то об этом сказано многими авторами. Когда в противовес глобализму с особенной силой выдвигаются идеи повышения мощи государственно-правовой сферы, это может привести к неправильному ее переразвитию. Хозяйственная жизнь, становясь глобальной, претерпела существенные изменения по сравнению с теми временами, когда экономика была еще локальной, и когда Рикардо доказывал обоюдную выгодность торговли для сторон, входящих в сделку, привлекая тезис о том, что капитал неподвижен и потому выгодно перевозить товары. Так же и государственно-правовая сфера должна весьма существенно измениться, чтобы встать вровень с изменившейся и глобальной хозяйственной сферой. Если же просто “вырастить” современные локальные государственные институты до глобальных размеров, создать “всемирный парламент” и “всемирные законы” со всемирной полицией, то ничего, кроме ошибок, из этого не получится. Хотя бы потому, что устройство государственно-правовой сферы, которую мы сейчас имеем в развитых странах, нельзя признать удовлетворительным.

“То, что было системой правосудия, становится системой контроля над преступностью. Классическое разделение власти на судебную, исполнительную и законодательную практически сведено на нет. Суды стали орудиями в руках политиков, равно как и прокуроры” (Кристи Н. 2001. с. 185).

Осознание существования трех сфер общественной жизни, балансом которых держится здоровое общество, способно выправить положение таким образом, что будут изобретены более верные способы функционирования хозяйства и права.

Нельзя сказать, что никто не признает этой задачи: можно найти довольно значительное количество высказываний, где говорится, например, о развитии государства таким образом, что оно должно соответствовать хозяйственной жизни. Сейчас постепенно формулируется позиция, что против неустойчивого и размывающего влияния экономического вихря, созданного глобализацией, следует использовать такие объединения, как государства, политические партии и этнические союзы. Бездушным механизмам эффективной экономики противопоставляются высокие иллюзии всемирной иерархии, которая будет разумно и благостно управлять человечеством. Однако эти внешние объединения людей обречены на поражение в схватке с глобализацией. Сфера права в столкновении со сферой хозяйственной жизни неминуемо проиграет. Причины такого прогноза достаточно сложны и многообразны; вкратце можно сказать, что предполагается развитие и рост сегодняшней государственной сферы, уже видоизмененной взаимодействием с экономикой. Поэтому единственным способом устоять является опора человека на силы, которые он сумеет найти внутри себя. Эти силы можно обозначить как силы культуры.

Зигмунд Бауман (2002) резюмировал глобализацию как этап развития социума, когда верх в нем берут силы разъединения и индивидуации. Человек становится свободным, равным и одиноким. Одиночество взывает к объединению, и люди отдают свободу и равенство за единство – с нацией, государством, коллективом. Эта бесконечная карусель разложения внешних единств экономической глобализацией на человеческие атомы и новое слипание этих атомов в политические комки не имеет конца. Выход из бессмысленного круговращения не в возврате к старому (которое все устремлено к этой ситуации как к закономерному финалу) и не в победе одной из сторон, а в нахождении точки, не участвующей в круговерти экономических и политических форм. Этой точкой является культура -– та сфера общественной жизни, которая тысячелетиями вырабатывала способы самостоятельности человека, опоры на силы, находящиеся внутри него. Расширяя эту точку до площади, площадки, места – распространяя культурные действия вокруг себя, человек создает участок, на котором схватка экономических и политических сил приводится культурой в баланс и систему. В этой более уравновешенной социальной ситуации возникает возможность строить социальные структуры, представляющие собой результат единства противоборствующих сил социума; возникает возможность социального творчества и выработки форм тех социальных организмов, которые могут выжить в эпоху глобализации.

Собственно, смысл этой эпохи развития человечества и сводится к тому, чтобы человек научился выстаивать, опираясь на силы, которые он может найти в глубине своей личности. В этой связи спор западников и славянофилов, глобалистов и антиглобалистов приобретает совсем иной расклад: любая позиция права настолько, насколько она приближается к указанному смыслу, и пуста, если не имеет к нему отношения.

Следует оговориться, что сказанное о личной культуре и культуре общества не следует понимать прямо в том смысле, что для работы с кризисами, возникающими при глобализации, не пригодны политические средства. Мысль несколько иная: только на основе выработки свободной культурной жизни можно придти к пониманию, что в государственно-правовой сфере требуется выработка политических механизмов, специфических для каждого культурного региона. Сейчас копируется и размножается англосаксонская модель политического устройства; существует представление, что все основные модели общественного устройства даны еще Платоном и Аристотелем, и выйти из этой системы альтернатив невозможно. На деле требуется политическое творчество; та политическая жизнь, которая существует сейчас, не способна выступить в качестве необходимого сдерживающего фактора для стремительно распухающей сферы хозяйственной жизни. И дело не решается проектами “всемирного правительства”, то есть сохранения современной модели политической жизни и увеличения ее в размерах. Только обновленная политическая жизнь способна стать фактором общественного баланса. Политическое творчество на основе свободной культурной жизни может привести к спецификации региональных политических систем на основе общих принципов, причем эти принципы, как бы они ни были близки к “демократическому букварю” по словесной упаковке, тем не менее будут значительно отличаться от общепринятых и общеневыполняемых ныне норм.

“Организм западного общества и культуры переживает, по-видимому, один из самых сильных и глубоких кризисов за всю свою историю. Он гораздо серьезнее, чем обычный кризис; глубина его неизмерима, конца ему пока не видно, и западное общество погружается в него целиком. Это кризис чувственной культуры, которая господствовала в западном мире в течение последних пяти столетий и ныне достигла состояния перезрелости. … В этом смысле мы переживаем один из самых крутых поворотов на историческом пути, сравнимом по своим масштабам с теми, которые испытали греко-римская и западная культуры при переходах от идеациональной фазы к чувственной и от чувственной к идеациональной” (Питирим Сорокин. 2000. Социальная и культурная динамика. СПб. С. 720. /1957/).

Что же до часто встречающихся в современности распространений, скажем, экономического образа поведения на правовую и образовательную сферы (Хейне), то об этом следует сказать лишь следующее. При желании опытный интерпретатор способен распространить что угодно. Можно описывать мир с точки зрения власти любовных желаний (Фрейд), размножения генов (Докинз), условных рефлексов (Уотсон), битвы кошельков и копилок - и здесь ничем не хуже выглядит «сплошной экономизм», где правовые услуги и жизнь государств, обучение студентов и образование семей описываются как проявления всеобщей экономической реальности.

Это не более чем интеллектуальная игра, в которую играют условно взрослые люди, и она не стоит очень уж большого внимания. Некоторые сближения и сравнения, производимые в ходе такой игры, могли бы иметь некоторое значение для детального анализа взаимодействия общественных сфер, если бы те homo ludens, которые этим занимаются, старательнее выделяли основания для сравнения действий и строже пользовались критериями гомологии.
Tags: economics, sociology6
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments