Иванов-Петров Александр (ivanov_petrov) wrote,
Иванов-Петров Александр
ivanov_petrov

Categories:

Поведение зоопсихологии в России (2)

Спор Жоффруа Сент-Илера и Кювье: столкновение среднеевропейской и западноевропейской традиций
Противостояние западноевропейской и центральноевропейской научных программ разрешилось в ходе одного из крупнейших событий истории науки XIX века - в споре Кювье и Жоффруа Сент-Илера в Парижской академии наук. Дальнейшее развитие событий в биологии было в значительной степени определено результатами этого спора. В диспуте ученых столкнулись не только разные взгляды на конкретные проблемы биологии, но и два описанных выше основных течения в европейской науке. В результате этого спора определились пути дальнейшего развития всей биологии, в частности и судьба московской зоологической школы.

Спор этот произошел в «биологической Мекке» XIX века - в Париже, в 1830 г. Там работали ученые, во многом определившие облик науки первой половины XIX века, - Жорж Кювье (1769-1832), Этьен Жоффруа Сент-Илер (1772-1844), Жан Батист Ламарк (1744-1829). Все трое работали в одном учреждении - Парижском музее естественной истории - и в одновременно оказывали огромное влияние на духовный климат эпохи. Дискуссия, ставшая крупнейшим событием в развитии биологии, описана, например, в книге Амлинского (Амлинский, 1955). Внешней канвой спора было представление о единстве типа. Ранее полагали, что все животные построены по одному плану, так что органам двух различных животного всегда можно найти то или иное соответствие. Правда, это рассуждение не дополнялось фактами, и на деле группы рассматривались изолированно. Кювье разрушил эту старинную концепцию и ввел представление о нескольких независимых и несводимых друг к другу планах строения. Эта концепция четырех независимых типов возникла при углубленном изучении анатомии многих животных. Сент-Илер выступал как защитник старой идеи единства типа - доказывал, что планы строения позвоночных и членистоногих могут быть сведены друг к другу довольно простыми симметрийными преобразованиями. Кювье при этом признавал за Сент-Илером большие заслуги в деле указания на единство плана строения позвоночных, которых до этого рассматривали независимо, по отдельным классам, не отмечая их родственные черты строения. Однако идею дальнейшего объединения всех животных в один план строения Кювье не принял. В их споре оказались затронуты и вопросы развития природы - Сент-Илер был трансформистом и полагал, что в некоторых пределах виды могут происходить друг от друга, а Кювье отстаивал позиции катастрофизма и неизменность видов.

«Основа и цель науки — называть, классифицировать и описывать». Зоологи, описывая новые виды, занимаясь тщательными измерениями, подсчетами и описаниями признаков, забывали о самих животных. Признак постепенно получал самодовлеющее значение. Было забыто то немногое, что имелось у Бюффона и Палласа, писавших о жизни животных в природе. Больше того, считалось «дурным тоном» в науке говорить об этом. Почти лишенная объединяющих идей, зоология стала дробиться на ряд мало связанных между собой разделов» (Петров, 1949, с. 10).

Этот важнейший для истории науки Нового времени спор столь многогранен, в нем были затронуты столь разные научные направления, что описать позиции сторон этого спора достаточно сложно. В самом первом, поверхностном приближении это был спор катастрофистов с трансформистами, сторонников неизменности природы, резкими скачками переходящей из одного устойчивого состояния в другое, и сторонников постепенного развития. С другой стороны, это был спор двух альтернативных школ морфологов - сторонников неизменных типов строения (Кювье) и сторонников перехода от типа к типу (Сент-Илер). В определенном смысле это был спор сторонников описательного естествознания (Кювье) и более прогрессивной позиции - углубленного исследования природы, которое стремится не только описывать имеющиеся явления, но и выявить связи между этими явлениями (Сент-Илер). Тем самым к этому спору имела отношение центральная философская дискуссия XVIII-XIX веков - спор между эмпиризмом и рационализмом. Но и эта многосложная канва данного спора еще осложнялась наличием упомянутых выше лагерей - элементаристов («ньютонианцев») и, скажем так, «натуралистов» («антиньютонианцев»).

Рассматривая внимательно школу Кювье, мы можем заметить, что кроме стремления не отходить от описываемых фактов, кроме позиции недалекого эмпиризма, имелась и еще одна научная программа, значительно более глубокая, - что, собственно, и обеспечило победу Кювье. В традициях школы Кювье возникало стремление выявить непосредственные, механические причины природных событий. Подобно тому, как при соударении двух металлических шаров мы можем выделить непосредственную причину движения и рассчитать, исходя из этого, параметры движения, западноевропейская школа стремилась расплести биологическую реальность на цепь элементарных событий, для которых можно установить элементарные причины, и таким образом синтезировать результат взаимодействия. Поэтому в споре с Сент-Илером Кювье выступал вовсе не как человек, который не желает ничего видеть за непосредственно данными фактами и отрицает всякое теоретизирование (хотя и эта трактовка событий была очень сильна). Кювье отстаивал иную позицию: нам требуется для признания какого-либо изменения в природе четкое указание непосредственных причин, которые приводят к этому изменению. Таким образом, уникальный спор был, помимо прочего, еще и схваткой механистов с холистами.

Ньютоновская программа отличалась аналитизмом, согласно этой программе природу можно расчленять на отдельные объекты, сравнивать и анализировать их, добираясь до элементарных составляющих, а затем, учитывая выявленные и объективированные связи между классифицированными, названными и описанными объектами, строить некоторые схемы, которые и являются нашим знанием о истинных взаимосвязях природных тел. Аналитическая, элементаристская программа в области биологии в начале XIX века в качестве «неделимых» (элементов) могла выделять только организмы. В дальнейшем ей удалось расщепить «биологические атомы» на значительно более мелкие «неделимые».

Этот великий спор Кювье и Сент-Илера имел далеко не только то значение, что выяснялся вопрос о единстве типа, и это был не только спор трансформиста со сторонником постоянства видов. На деле это был спор различных научных программ. Именно поэтому дискуссией так живо интересовался Гёте. Эккерман, секретарь Гёте, описывает соответствующий разговор: «Известия о вспыхнувшей Июльской революции сегодня дошли до Веймара и привели всех в волнение. После полудня я пошел к Гёте.
- Итак, - крикнул он, завидев меня, - что вы думаете о великом свершении? Вулкан извергается, все кругом объято пламенем. Это вам уже не заседание при закрытых дверях!
- Страшное дело, - сказал я. - Но чего еще можно было ждать при сложившихся обстоятельствах и при таком составе министров; это не могло не кончиться изгнанием королевской семьи.
- Мы с вами, кажется, не поняли друг друга, мой милый, - отвечал Гёте. - Я вовсе не об этих людях говорю, меня совсем не они занимают. Я имею в виду пламя, вырвавшееся из стен академии, то есть необыкновенно важный для науки спор между Кювье и Жоффруа Сент-Илером!
/.../ Это дело первостепенной важности, - продолжал Гёте, - вы себе и представить не можете, какие чувства я испытал, узнав о заседании от 19 июля. В Жоффруа Сент-Илере мы отныне и на долгие времена имеем могучего союзника. /.../ Но самое лучшее, что метод синтетического рассмотрения природы, введенный Жоффруа во Франции, теперь более пересмотру не подлежит. /.../ Вот уже пятьдесят лет бьюсь я над этой проблемой; поначалу - в полном одиночестве, потом уже чувствуя поддержку и, наконец, в счастливом сознании, что отдельные личности, родственные мне по духу, превзошли меня» (Эккерман, 1986, с. 609-610; см. также цитату: Амлинский, 1955, с. 278-279).

Отсюда видно: Гёте полагал, что Сент-Илер выражает взгляды, очень близкие его собственным - а для Гёте дело было совсем не только в трансформизме (соотв. цитаты в: Амлинский, 1955, с. 274-279). Произошло столкновение двух методологических платформ. С одной стороны, - работала общенаучная «программа Ньютона», которую в данном споре олицетворял Кювье.

Гёте был принципиальным противником этой научной традиции. Описывать подробно методологию Гёте здесь неуместно (о методологии Гёте: Лихтенштадт, 1920; Свасьян, 1989). Гёте был трансформистом безусловным, но вот «оттенок» этого трансформизма - по Бюффону, Ламарку, Сент-Илеру - был ему безразличен. Если мы будем искать истоки гётевского мировоззрения, они найдутся в европейской традиции аристотелизма. Если же мы будем смотреть, во что превратилось мировоззрение Гёте, - перед нами окажется натурфилософское воззрение на природу. Натурфилософы внесли много дополнительных черт в гётевскую программу науки. Они значительно интеллектуализировали ее, сделали более спекулятивной и т.д. и, тем не менее, именно так продолжалась жизнь гётевского учения. Мы видим снижение уровня обеих научных программ у последователей этих гигантов, стоявших на разных научных позициях. Как взгляды Кювье далеко не исчерпывались эмпиризмом, так и взгляд Гёте много шире, чем у наследовавших ему натурфилософов. И все же нам надо обратиться не к сниженным и искаженным воззрениям последователей – «эмпиристов» и немецких натурфилософов - а поставить перед собой картину величественной борьбы двух научных программ.

«Программа Гёте» была слишком неторопливой для темпов европейского развития. Если угодно, дело можно изложить таким образом, что Гёте и некоторые его последователи полагали, что обозначать нечто как природное тело надо очень осторожно, признавать нечто действительно существующей и в какой-то мере независимой сущностью надо с особой тщательностью. А ньютонианцы были более поспешливы, - легко придавали выделяемым ими фрагментам природы онтологический статус. Ньютонианцы (последователи Кювье) с легкостью признавали результат своей познавательной деятельности, результат анализа (организм; клетка; ген...) за природный феномен. Гёте и натурфилософы тщательнее исследовали метод получения такого результата и выражали сомнение в адекватности таких поспешных выводов. Но как только ньютонианцы стали получать результаты, программа Гёте отстала и была вытеснена из науки. Разумеется, это чрезвычайно упрощенная картина происходившего: тогда, в конце XVIII и первой трети XIX веков, происходил важнейший выбор в новой истории европейской цивилизации, а именно - какой характер будет иметь формировавшаяся тогда наука. И кратко описать все множество взаимодействующих тогда сил и течений невозможно.

Какой же была позиция противников Кювье? В наиболее чистом виде можно видеть ее у Гёте. Рассматривая спор Кювье и Сент-Илера, можно обратить внимание, что как только спор перерос различную трактовку фактов и коснулся методологических основ науки, Жоффруа Сент-Илер обратился к идеям Гёте (Амлинский, 1955, с. 269). Эта гётевская позиция утверждает, что разлагая природу на составные элементы и описывая ее таким образом, мы мысленно создаем иную природу, нежели та, что мы изначально исследовали. Путь познания должен быть иным - мы должны в самой природе отыскать не-элементарный и в этом смысле сложный феномен, в котором, однако, с отчетливостью проявляются тенденции его развития. Такой феномен, должным образом наблюдаемый и описываемый, сам по себе раскрывает потенции своего изменения и позволяет нам расшифровать иные феномены, производные от исходного. Тем самым природа находит объяснение в понятийных конструкциях, которые не изменяют исходную реальность. Мы мыслим так, что в природе действуют сложные феномены, а не элементарные математические понятия. Для неорганического мира Гёте создал концепцию пра-феномена, из которого следует объяснять явления природы, и в качестве примера развил теорию света и цвета. Для области органического мира было развито несколько более сложное понятие - праорганизма, соответственно: пра-животное, и пра-растение. Эти концепты были до некоторой степени близки к понятиям «план строения» и «архетип», использовавшимися позже в сравнительной анатомии. Поэтому иными словами: представление полного и функционирующего «архетипа» позволяет понять возникновение его вариантов; тем самым множество реально существующих животных (и растений) может быть выведено из такого помысленного «архетипа». Представляя выведение более частных архетипов из более общих, сторонники Гёте и Сент-Илера были трансформистами. Кювье отказывался аргументировать существование изолированных типов, однако некоторая недоговоренность теории Кювье замечательно подтверждалась фактами - реальной связи между типами тогда действительно не было известно.
Если бы точка зрения Гёте победила, мы имели бы сейчас иную науку, это был бы альтернативный путь развития науки в целом. Сейчас крайне трудно говорить о том, мог ли этот путь быть более успешным, был ли он пригоден для удовлетворения потребностей человеческого общества на протяжении веков. Важнее подчеркнуть сам факт: в начале XIX века естественные науки стояли перед выбором, по какой программе развиваться далее. Выбор был сделан (или подтвержден, если полагать что в значительной степени он был сделан ранее) в пользу программы Ньютона. Все дальнейшие достижения XIX и ХХ веков - в том числе и создание теории относительности - происходили уже в рамках программы Ньютона, так что совершенно неверно представлять себе, что в ХХ веке эта программа была заменена чем-то иным. Конечно, крайне любопытно знать, как выглядела бы наука, и в частности биология, если бы был сделан иной выбор. Альтернативная история нам не дана, но если мы внимательно проследим за результатами спора Кювье и Сент-Илера - особенно за результатами его в России - мы сможем получить некоторые данные об этом возможном пути развития биологии.
Спор закончился победой Кювье. Точнее, диспут прервался, когда председатель Академии наук предложил Кювье продолжить обсуждение специальных тем на закрытых заседаниях Академии. В ответ на это предложение Кювье отложил своё выступление на неопределенный срок, и дискуссия оборвалась. Каждый из противников, как это всегда и бывает, считал свою позицию неопровергнутой, однако постепенно создалось общее мнение, что победа в споре осталась за Кювье.

Это имело самые разнообразные последствия. Самым неважным из них была победа в биологии описательной традиции, эмпиризма. Неважной потому, что на долгое время чистый эмпиризм закрепиться не мог и хотя бы некоторое теоретизирование (попросту – понимание) наблюдаемых фактов все равно получило развитие. Другим незначительным результатом спора была победа катастрофизма. Незначительность и этой победы следует из того, что первая же крупная трансформистская концепция, которая возникла после Кювье - идея дарвиновской эволюции - сокрушила катастрофизм. Останавливаться на причинах этого здесь нет нужды - слабости позиции катастрофизма многократно описаны. Гораздо более важной была победа в этом споре для существования указанных выше научных программ - элементаризма и «натуралистов» (сторонников Гёте и Окена). Внимание к элементарным составляющим природы после спора Сент-Илера и Кювье значительно усилилось, натурфилософия была практически забыта, у Гёте прямых последователей не было вообще. Оппозиция ньютоновской науке в рамках естественных наук была совершенно разгромлена - и именно в этом заключается основной результат спора в Парижской академии.

Западноевропейская научная традиция в существенных чертах сложилась под влиянием импульсов, исходящих от римского права, из правовой области культуры. Эта традиция через схоластику завоевала не только богословие; распространяясь, она стала одной из основ метода науки. Ранее я имел случай упомянуть (Любарский, 2000), как основатель канонического права Грациан, автор знаменитой книги «Согласие несогласных канонов», в XII веке использовал методы исследования истин, получившие потом очень широкую область применения. Он полагал, что исследование должно начинаться с разложения феномена на составные элементы (resolutio), затем следует теоретически реконструировать объект (compositio) и сравнить полученный результат с самим явлением. В юридической практике XII века применялось понятие вероятной истины, строились и проверялись гипотезы (Дмитриев, 2003). Отсюда ясно, сколь глубоко залегает в западноевропейской культуре та традиция, которую в ХХ веке выразил Карл Поппер, разработав гипотетико-дедуктивный метод научного знания.

Эта юридическая традиция сказалась через 500 лет в таком немаловажном факте, как метод работы Королевского общества в Лондоне, в XVII веке. В английском праве к тому времени установилась традиция строго различать matters of fact и matters of law. Вопросы о фактах решали присяжные, вопросы о законе - судья. Факты были строго отделены от закона. При этом свидетельские показания в суде оценивались по критериям возможности, компетентности и доказательности. Разделение вопросов опыта и теории, критерии проверки опыта были заимствованы наукой, что можно проследить по первым отчетам Королевского общества. К разным «участкам» науки предъявлялись совсем разные требования: изложение фактов должно было быть честным, непредвзятым и неинтеллектуальным, а решения о законах, выводимых из этих фактов, принимали интеллектуально, с большим уважением к различным формальным процедурам. В суде о фактах решали непрофессионалы (присяжные), а об их значении для приговора с точки зрения закона - профессионалы (судьи). Естествоиспытатели принимают эту концепцию matters of fact и matters of law; наблюдения, как считают и до сих пор, в идеальном случае должны вести непосвященные простецы (свидетели, лаборанты), а дело теоретика - обобщать и интерпретировать собранные «свидетелями» факты. Отсюда нагруженность языка Королевского общества юридическими терминами и «акцент, который его члены делали на свидетельских показаниях людей соответствующего социального и интеллектуального положения» (Shapiro, 1994, p. 242).
Юридический импульс, вошедший в методологию науки при самом ее возникновении, действует и в ХХ веке. Так, Свасьян (2003) обращает внимание на следующие слова: «Природа, как на судебном заседании, подвергается с помощью экспериментирования перекрестному допросу именем априорных принципов» (Пригожин, Стенгерс, 1986, с. 86). Резюмировать эту линию рассуждений можно словами Бермана: «По всем группам критериев правовая наука западноевропейских юристов XII в. была прародительницей всех современных наук Запада» (Берман, 1994, с. 153, цит. по: Дмитриев, 2003).

«Юридическая методология» науки была значительно меньше развита в Средней Европе и совсем не была свойственна той традиции, начало которой положил Гёте. Можно долго перечислять отличия; вспомним лишь некоторые: «умное наблюдение» Гёте - и «опрос некомпетентных свидетелей», поэтическая вольность научных статей Гёте по естествознанию - и юридический формализм, в который облекается научное исследование в Королевском обществе.
Tags: biology, history5
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 4 comments