Иванов-Петров Александр (ivanov_petrov) wrote,
Иванов-Петров Александр
ivanov_petrov

Categories:

Поведение зоопсихологии в России (5)

Даниил Николаевич Кашкаров: экспериментальная зоопсихология; линия Борзёнкова
Д.Н. Кашкаров (ученик Мензбира), впоследствии - знаменитый эколог, в 1928 г. выпустил работу «Современные успехи зоопсихологии» (Кашкаров, 1928). Затем он уехал в Среднюю Азию и написал замечательные книги по синэкологии, а зоопсихологией более не занимался. Причина этого странного поворота биографии неизвестна. Можно предполагать, исходя из некоторых намеков в его текстах, что ситуация прочитывается парадоксально: Кашкаров «перепутал» науки. По-видимому, его давно интересовали вопросы взаимодействия живых существ в природе, и поначалу он решил, что сможет получить ответ в рамках зоопсихологии, а затем он нашел иную дорогу к решению занимавших его вопросов.
Здесь уже можно сказать несколько слов об отличиях двух направлений в науке о поведении – зоопсихологии и этологии. В разных контекстах эти различия читаются по-разному. Если мы обратимся к старому фону борьбы Кювье и Сент-Илера, к фону из начала 19 века, то такое разделение будет прочитываться как элементаризм (в зоопсихологии), рефлекс-кирпичик, - и с другой стороны стремление изучать природу с осторожностью, выделять объект исследования методологически корректно, придерживаясь феноменов. Сюда же относится трагическая судьба «натурализма» в изучении природы, судьба Формозова – но это уже несколько отдельный разговор. И иной контекст это разделение приобретает во второй половине 20 века. Теперь это различие подходов может быть увидено иначе – как попытка этологии охарактеризовать реализованную нишу, то, что есть – и попытка зоопсихологии (бихевиоризма) с помощью изоляции животного и экспериментальных методов сказать нечто о фундаментальной нише, о том. что вообще возможно для данного животного.
«Современные успехи зоопсихологии» - это одна из первых в России монографий по зоопсихологии. Книга Кашкарова (1928) - монография нового образца по сравнению с фундаментальным трудом Вагнера. Кашкаров ориентируется в основном на американскую психологическую школу начала века, наиболее ярким представителем которой для него был Жак Лёб, создавший теорию тропизмов. От работ Лёба Кашкаров выводит и школу бихевиористов, и работы Торндайка, Йеркса и иных экспериментальных зоопсихологов. Кашкаров стремился разработать точную зоопсихологию как экспериментальную науку. В этом отношении его работы по зоопсихологии и экологии были созвучны работам Кольцова (они были «братьями», поскольку оба были прямыми учениками Мензбира).

Для того чтобы понять новаторский характер книги Кашкарова, следует представить себе развитие науки о поведении животных за последние века. До сих пор зоопсихология находится во вполне младенческом состоянии, это образец такого склада науки, в которой накоплена огромная гора фактов, но никто понятия не имеет, что же с ней делать (примерный образ: долинневская систематика). Почти все книги по зоопсихологии (этологии и пр.) до отказа набиты описаниями методик, результатами опытов - и поразительно бедны руководящими идеями, которые могли бы всю эту кашу структурировать. Основной объем даже самых современных книг по зоопсихологии уходит на исчисление всех вариантов методик и всех разнообразий результатов. Зоопсихологические открытия и сенсации сделаны примерно по одному шаблону: «оса-филант запоминает обстановку вокруг гнезда», «пчелы способны обобщать признаки объектов», «вороны могут считать», «обезьяны могут говорить» (кстати, обзор психики приматов заканчивается у Кашкарова цитатой из Йеркса - прогнозом относительно того, что шимпанзе можно обучить языку глухонемых). Каждый раз это расшифровывается примерно следующим образом: предполагается, что мы что-то знаем о том, что такое «помнить», «говорить», «считать», «обобщать», и вот это свойство связывается с новым классом объектов, встретить же его у этих объектов мы не ожидали. Считается, что мы понимаем глаголы и удивляемся их связям с существительными.
Аргумент этот имеет долгую историю - по крайней мере с начала ХХ века. Председательствуя на заседании, где читался доклад об интеллекте животных, известный математик Н.В. Бугаев прервал докладчика вопросом, знает ли тот, что есть интеллект. Докладчик затруднился. Тогда Бугаев начал спрашивать сидящих в первом ряду: Вы? Вы? Оказалось, что ответить на этот вопрос никто из присутствующих не может. Тогда председатель объявил: «Ввиду того, что никто не знает, что есть интеллект, не может быть речи об интеллекте животных. Объявляю заседание закрытым» (Белый, 1989, с. 94).
Зоопсихология, как справедливо отмечает Кашкаров, является частью психологии, подразделением этой крупной науки. А в психологии дела обстоят чрезвычайно плохо, это - целый круг научных дисциплин, который весь ХХ век деградирует, и конца не видно этому падению. Недавно беседовал с психологами. Мне было сказано: прогресс в психологии ожидается от соединения с IT-технологиями. Это – серия наложения пустых метафор, ничего не добавляющих к пониманию. В лучшем случае будет путаница от сложной смеси метафор. В худшем – подмена психологического содержания тем. что есть в IT и чего нет в психике. Можно вспомнить старые попытки школы Амосова в 70-х годах.
Поскольку никаких достойных внимания обобщающих концепций не выработано в психологии, то и в дочерней науке идеям взяться неоткуда. Почти до 1980-х гг. идейный уровень зоопсихологии находился в XVII-XVIII веках, и 90% полученных результатов интерпретировалось с той точки зрения, что животные есть простые машины. В последние десятилетия эта ситуация стала меняться таким образом, что диктат бихевиоризма ослаб и зоопсихология снова оказалась на распутье: идей, по сути, никаких; материала - прорва; так объяснять поведение, как объясняли раньше, уже невозможно; что делать - никто не знает.
Излагать историю зоопсихологии непросто, поскольку наука эта развивалась вовсе не привычным способом накопления и обобщения фактов. Книга Кашкарова как раз демонстрирует непростые ходы мысли, наблюдающиеся в реальной истории науки. Временем расцвета механистической зоопсихологии, бихевиоризма, павловской школы с ее учением об условных рефлексах были, конечно, 1920-30-е гг. И именно в это время выходит книга Кашкарова (1928). Конечно, основной объем ее занимают стандартные для обобщающих руководств по зоопсихологии разделы: литературный обзор, методики опытов, результаты, полученные на разных группах животных.
Качество книги Кашкарова. Изложение методик опытов подробное, рассчитанное на то, чтобы читатель действительно понял опыт и мог его воспроизвести, - ничего подобного пришедшей позднее скороговорке. Причем изложение показывает собственное знакомство Кашкарова с каждой методикой, это не простой пересказ методической главы каждого оригинального автора. И в этом изложении Кашкаров явственно следует манере изложения Кольцова (1911). То же подробнейшее описание, рисунки экспериментальных установок и описание результатов в виде последовательности четко различенных задач. Эта книга Кашкарова дает ясное представление о том времени развития зоологии, когда «экспериментальный метод» еще не был пустым словом, это действительно была единая и цельная научная методика, которая могла быть приложена к самым разным наукам - от зоопсихологии до гистологии, - не теряя при этом специфического лица. Именно на основе этой разработки Кольцова возникли в 1920-30-х гг. разговоры об «экспериментальной науке», которая якобы резко отграничена от всей остальной научной деятельности, об особом экспериментальном круге наук. Впоследствии экспериментальный метод раздробился, утерял свою специфику, разошелся по множеству предметных областей биологии, но в книге Кашкарова - особенно если сравнить ее с работой Кольцова - еще можно видеть ту красоту постановки вопроса и получения решения, которая заставила столь серьезных исследователей обратиться от традиционных биологических методов к новому, экспериментальному.
Однако в этом общем тоне уверенно проводится совершенно необыкновенная для психологии этого времени мысль. Кашкаров аргументированно предлагает вернуться к интроспекции (внутреннему наблюдению) как объективному методу изучения психики. Обращаю внимание, что это антивагнеровская мысль, здесь понимание строится от понятного к непонятному, а не от простого к сложному. Надо сказать, что идея эта была азбучной еще в начале XIX века, а начала ее уходят в Средние века и античность. Затем она была скомпрометирована перед лицом точного естествознания натяжками и антропоморфизмами, которые допускали ее сторонники. А точное естествознание XIX века, надо заметить, в области таких вещей вело себя много строже любого средневекового монастыря. Нарушение устава - и на дыбу, никак не меньше. Без особых раздумий экспериментальное естествознание выкинуло средневековый метод инстроспекции из науки и сосредоточилось на объективных исследованиях. Родилась психология без психики, и так здорово это у нее получилось, что сейчас не только теории этой старой психологии - сами понятия забыты. Из чего состоит тело - знают почти все, кто в ванной моется, а какие части имеются у души - никто не знает.
И вот в ситуации, которая сложилась в зоопсихологии в начале ХХ века, высказать мысль о том, что интроспекция является вполне нормальным методом исследования психики, что она необходима для изучения не только поведения человека, но и поведения животных, и при этом обосновать строгость такого подхода (вероятностные суждения - не более ненаучные, чем те, что доныне используются как методологические основы в филогенетических построениях) - для этого надо было иметь немалую научную смелость. Книга Кашкарова даже снабжена предуведомлением от «Государственного издательства» (без иной подписи), где Государственное издательство - от лица всего государства, не менее - пишет, что оно ни в коем случае не согласно с заблуждениями и идеологическими отклонениями Кашкарова, но, поскольку в книге много ценных научных данных, решилось все же книгу выпустить. И в самом деле, это же еще только 1928-й, будет еще время исправлять ошибки.
После общего раздела, посвященного методам зоопсихологии, следует специальная часть, которая также выстроена достаточно оригинально. Кашкаров попытался изложить зоопсихологию основных классов животного мира, двигаясь вверх по филогенетическому дереву. Он обобщает имеющиеся данные относительно поведения животных, расположенных на этих ступенях развития психики, и пытается охарактеризовать их внутренний мир, ощущения и чувства, сообразительность - увязывая данные собственно зоопсихологии с результатами, полученными в рамках изучения высшей нервной деятельности и сравнительной анатомии. При этом он следует заранее объявленному принципу, что психика как феномен пронизывает насквозь все животное царство и мы не имеем права отказывать амебе в наличии психической жизни, пока не доказано обратное. Каждый очерк психической жизни той или иной группы сопоставляется с фактами строения нервной системы.
Это чрезвычайно смелая попытка; панпсихизм в недалеком для Кашкарова прошлом со всей определенностью высказал Геккель, но даже его авторитета не хватило для утверждения этого взгляда. Помимо остроумия обоснований, приводимых Кашкаровым в каждой главе, посвященной особому классу, следует отметить также и то, что он, по сути, возрождает взгляды Боннэ на лестницу существ - только теперь не в таксономическом или филогенетическом, а в зоопсихологическом отношении. Животные выстраиваются у него в крупные блоки, ступени, на каждой ступени нарастает психическая жизнь, становится все сложнее и богаче, и эти огромные ступени ведут от амебы к человеку. При этом на каждой ступени Кашкаров пытается понять, как данный класс организмов воспринимает внешний мир, какие объекты в нем являются значимыми и с чем это можно сравнить в доступном нам опыте психической жизни, - т.е. выстроить его Umwelt. В целом эта часть построена в соответствии с программой Икскюля, хотя сам Кашкаров неоднократно критикует взгляды этого ученого за излишний механицизм.
Такое построение монографии по зоопсихологии - когда дедуктивно развиваемые идеи о типах развития психики последовательно сопоставляются со строением и биологией животных - чрезвычайно редкое явление. Нечто похожее можно найти у Геккеля и Икскюля. Начиная с работ Лоренца и Тинбергена в зоопсихологии становятся все более модными описания «мира серого гуся» или «мира серебристой чайки», так что теперь очерки поведения какого-либо вида не являются редкостью. Однако эти книги представляют собой результат наблюдений - и только, что вполне естественно, поскольку их авторы в основном были этологами. Момент «рассуждений» в них почти целиком снят. Кашкаров же рассматривает психическую жизнь животных в прямо-таки философском аспекте: «Для простейшего нет прошлого, нет будущего, нет времени» (Кашкаров, 1928, с. 222); «Для Coelenterata ... не существует предметов, а только раздражения...» (там же, с. 237). На основании изучения крупных разделов животного царства он выстраивает ясные определения их психики. Содержание таких определений сегодня может быть другим, но важнее, что утеряна форма, которая могла приводить к подобным результатам.
Развитие зоопсихологии (и не только этой науки) осуществлялось со сломом традиции, так что следующие поколения ученых практически были не знакомы с достижениями предыдущих поколений. На фоне работ 1920-30-х гг. книга Кашкарова была очень оригинальной, и кажется, что понять ее можно только опираясь на работы Икскюля, которого Кашкаров старательно критикует (попутно заметим, что это первое на русском языке изложение взглядов Я. Икскюля).
Основания для такого подхода к зоопсихологии коренятся в самых глубоких традициях русской зоологии, именно так рассматривал эту науку Рулье. В этом можно убедиться по его работе «Зооэтика» (Рулье, 1850, Литографированные лекции. Отд. II. Зооэтика, с. 49-66 - в пересказе: Богданов, 1885а, с. 179). В этом труде Рулье высказывается в том смысле, что границу между человеком и животным можно провести, разграничивая жизнь представлений, которые вполне доступны животному, и жизнь понятий, свойственную только человеку. В школе Рулье традиция такого понимания зоопсихологии не прерывалась. В этой школе было традиционным утверждение, что разнообразие органов восприятия мира соответствует разнообразию душевной жизни животного, то есть утверждалась тесная связь психологии и морфологии.
Вот как рассматривает зоопсихологию Богданов: «Появление этого сознания внешнего мира и составляет исходную точку, с которой начинается животное царство. Чем разнообразнее явления внешнего мира доходят до сознания животного, тем выше и многостороннее проявление его психических способностей. Основным положением психологии животных должно быть следующее: душевные способности животного будут тем выше и богаче, чем шире его внешний мир, т.е. чем разнообразнее те отношения, в которых стоит данное животное к внешнему миру. Если это так, то для нас получает особенный интерес изучение явлений в тех органах, с помощью которых животное приходит в соприкосновение с внешним миром: от развития деятельности этих органов, от большей или меньшей сложности их, будут зависеть и более или менее разнообразные отношения животного к внешнему миру, а следовательно, и большая или меньшая сложность душевных проявлений у животного» (Богданов, 1862-65, с. 380). Это изложено Богдановым по трудам Йегера и Вейнланда, в середине XIX века это было достаточно расхожей точкой зрения, поскольку тогда сравнительная анатомия была «царицей наук».
В русской зоологии существовала экологически ориентированная сравнительная наука о поведении животных.
К сожалению, те данные, на которые опирался Кашкаров, в значительной степени устарели. В большинстве своем они не опровергнуты: скорее, качественно выросло известное многообразие типов поведения для каждого из исследованных животных. Там, где Кашкаров еще мог проводить четкую грань (такого-то типа научения нет; такие-то рефлексы отсутствуют), теперь оказывается, что при изменении методик проведения опытов эти типы поведения отыскиваются у данных животных. То есть все, что Кашкаров утверждал, верно, но многое из того, что он отрицал, верно также. В результате выстроенная Кашкаровым система ступеней распалась на отдельные камни. Однако и по этим камням видны масштабы предпринятого свершения.

Тем самым подход, примененный Кашкаровым - опережающий свое время, близкий к работам Икскюля и т.д. - на деле был развитием старинных идей Дядьковского и Глебова, идей, которые русская зоологическая школа получила еще в начале XIX века, во времена, когда она была еще не отделена от гётеанской и натурфилософской традиции. Первые основания указанной точки зрения - рассмотрения живого существа как системы, существенным образом связанной с внешней средой и потому имеющей отражение среды в себе и отражающейся в среду (Umwelt, Innenwelt) - встречаются в самых основаниях русской зоологической школы, еще у Рулье. В самом деле, эти соображения вытекают из «первого основного генетического закона» (закон двойственности жизненных элементов), разработанного Рулье. На основе рассуждений о соотношении организма и среды, постепенной специализации, единого плана строения и т.д. Рулье строил свою натурфилософию живого. Впоследствии эти взгляды развивали его ученики (Усов), ученики его учителей (Глебов - в качестве ученика Дядьковского) - и такие наследники, как Кашкаров.
Спрашивается, почему исследование, подобное работе 1928 г., не повторено до сих пор, на современном богатом материале? Конечно, для того чтобы провести такую работу, нужно замечательно ориентироваться во множестве данных науки о поведении, необходимо иметь четкую концепцию, которая позволила бы привести эти данные в стройную систему. Но, думается, дело не в недостатке внимательных и талантливых исследователей. Дело в том, что не известно, что с такой системой делать дальше. Ведь и книга Кашкарова осталась практически без последствий. Его данные по сути распадаются на блоки, каждый из которых и без того известен. Ясно, что у кишечнополостных нервная система диффузная, а у позвоночных она централизована, известно, что память у таких-то животных хуже, а у таких-то лучше. Чеканные формулы, в которые Кашкаров облек результаты исследования психической жизни каждой группы, повисают в воздухе.
Такое исследование будет проведено, когда будет изучена морфология психики. Сравнительная анатомия становится наукой не тогда, когда она сообщает, что одни животные устроены просто, а другие сложно, а тогда, когда она детально описывает строение и функционирование систем органов и сопоставляет эти результаты. До тех пор пока неизвестно, что можно в зоопсихологии сопоставлять, а что - нет, все сравнительные исследования обречены на неудачу. Сейчас сравнивают элементы психической жизни (или реакции, признанные за таковые): скорость выработки условных рефлексов того или иного вида, длительность запоминания тех или иных стимулов. И эти данные оказываются несопоставимыми. Причина в том, что психика членится на эти элементы, но из них не складывается. Только изучив строение психики человека, можно переходить к сравнительному изучению поведения животных, поскольку тогда выявятся крупные части и сравнимые элементы, из которых психика в действительности сложена - так же, как сравнительная анатомия смогла работать только после появления теории типов, когда выяснилось, какие системы органов у разных существ сравнимы, а относительно каких любые сравнения бесполезны. Сейчас зоопсихология находится в том положении, в каком была бы сравнительная анатомия, если бы ей пришлось своими методами работать только со строением молекул, составляющих тела животных, не зная тех клеток и тех органов, которые сложены из этих молекул. Инстинкты, рефлексы условные и безусловные, акты элементарной рассудочной деятельности - все термины, которыми сейчас описываются поведенческие акты, есть не более чем название классов химических соединений в отношении к сложной форме целого органа.

Следует, наверное, как-то резюмировать и сказать несколько слов о современных задачах науки о поведении. Как мне кажется, ждать направляющих импульсов от «большой психологии» не приходится. Такое сильное суждение - что психология в целом, огромная совокупность наук, да еще и зоопсихология в придачу, испытывают регресс уже более ста лет - может вызвать недоумение. Очень много написано о прогрессе науки, настолько много, что нашлись люди, которые этому поверили. Между тем естествознание сейчас находится в предкризисном состоянии, а многие области находятся в очевидном упадке. Такова судьба, например, сравнительной анатомии - науки, чрезвычайно модной в середине-конце XIX века, а во второй половине ХХ века сошедшей почти на нет. Однако эти науки гибнут по-разному. Если сравнительная анатомия перестала привлекать исследователей, в ней просто совершается весьма мало работ, то наукой о поведении животных занимаются очень много, бурно и нарасхват, однако достаточно безуспешно.
Может быть, более обнадеживающим явится иной выход. Наука о поведении методологически есть наука морфологического круга, сравнительная наука. Она требует выстраивать тип поведения, такой тип, который включает варианты своего осуществления, и в то же время представляет собой сложное целое, состоящее из частей – некую структуру, которая членится на блоки. Основной задачей науки о поведении является полное овладение методом гомологии, описание фактов таким образом, чтобы стало возможным их сравнение. Здесь важно помнить об общей гомологии – гомологично то, что занимает одно и то же место в архетипе. Кроме того. имеется частная гомология, сериальная и т.д. Следует тщательно выявлять архетипы, а не забывать имеющиеся немногие теории, как это делается сейчас, и стараться описывать действительность с точки зрения этих теорий, то есть проверять их, обогащая деталями и гомологиями. Поведение представить себе как совокупность функциональных систем, построенных из блоков разной степени устойчивости.
Tags: biology, history5
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 18 comments