Иванов-Петров Александр (ivanov_petrov) wrote,
Иванов-Петров Александр
ivanov_petrov

Categories:

Все казлы: философский текст

Мне дали почитать статью К. Свасьяна «Дискурс, террор и еврейство». Там сначала говорится о «терроризме дискурса» - типа, изболтались, забыли значения слов, разучились работать с понятиями. Потом всё остальное уже о еврействе. Стиль излишне сложный, я бы и при простом стиле не понял, о чем статья.

Мне всё же кажется, что там все очень просто, и только сверху присыпано непонятными словами. Не боясь прослыть альтернативно умным, я перескажу смысл содержания; (подумал и добавил): в его основном значении на плане выражения. Значит, так: Европа гибнет, культура дохнет, Америка ничтожна, евреи – последняя наша пагуба и именно потому надежда, вот-вот грядет Антихрист и всем вломит.

Но я бы этому пересказу не поверил ни на миг. Поэтому – цитаты:

«Ни одна вещь не называется, как она есть, но всякая вещь есть, как она называется.

Реализм номинализма лучше всего проясняется на примере понятия войны, криминализацию которого в послевоенный период выразительно описал Карл Шмитт.

В феноменологии терроризма смерть лишь проводит черту под лингвистической эмфазой.

Модные структуралисты (или постструктуралисты)от Фуко и Барта до Деррида лишь трансформируют естественнонаучный атеизм в атеизм литературоведческий, где лапласовская ненужность Бога вселенной деградирует до ненужности автора литературного текста.

После смерти автора права и привилегии личностного переходят к самому дискурсу.

И нечего ссылаться на социологически сконструированное и опрошенное большинство. Большинство опознается во все времена среди прочего и по тому, что оно проглядывает оригиналы и вдохновляется подделками.

Исследовательская зоркость оборачивается подчас слепотой, даже бесчувственностью, стоит только взору перенестись из прошлого в настоящее. Критики и аналитики злободневности напоминают в этом пункте классических филологов, которые хоть и умеют ценить всякого рода античных подонков, но считают ниже своего достоинства уделять внимание и современной сволочи.

Евреем являешься дважды: один раз как еврей, другой раз и как интеллектуал.

Обе – иудейская, как и греческая – параллели слагают совокупность позднеантичной, в перспективе европейской культуры; решающим (и фатальным) для последней остается ее бинарный и диспаратный характер, заостренная несовместимость ее врожденных господствующих способностей, где Иову так же мало дано оттачивать у платона силу своей мыслительности, как Платону учиться у Иова дару стоять «на коленях сердца». Возникает вопрос, могут ли вообще скреститься эти линии? Идеи, лишенные телесности и оттого обреченные на (призрачную) бессмертность, и смертные тела, если и жаждущие бессмертия, то не иначе, как телесного.

Шеллинг: «Не оттого родился среди них Христос, что они были избранным народом, а оттого, что Он был уже в них. … Иудейство существовало только потому, что должно было существовать христианство»

Исторический христианин – это некий называющий себя христианином гермафродит, языческий персонализм которого иррационально дополняется семитской соборностью.

Иудейство, как никакой другой этнос, - серьезно; еврейский юмор – это никтогда не юмор висельника или просто жизнелюба и балагура, а некое удвоение серьезности; еврей шутит не для того, чтобы отвлечься от серьезности, а чтобы сильнее привлечься к ней, когда, скажем. серьезность притупляется и воспринимается не с должной серьезностью; иначе: он шутит, чтобы было не до шуток.

Если греческая идентичность гарантируется культурой, то еврейская определяется единственно религией.

Юдаизм, как тело иудейства, олицетворяет тем самым еврейское Я, или еврейскую идентичность. Характерно, что эта религия, несмотря на свой подчеркнутый национальный характер, имеет значимость мировой религии – факт, который по сравнению с другими мировыми религиями, не мотивируется ни с качественной, ни с количественной стороны.

Если инстинкт самосохранения у других народов осуществляется преимущественно через традицию, историю, нравы и обычаи, короче. Через верность прошлому, то стоило лишь традиции поблекнуть, а нравам и обычаям привлекать внимание лишь этнологов, как инстинкт этот неизбежно ослабевал и притуплялся. Характерная черта еврейского инстинкта самосохранения выражается, напротив, в том, что этот последний не обнаруживает ни малейшей тоски по прошлому, а всегда соединен с настоящим. Культа прошлого, силою которого другие народы влачат свое фантомное существование, препоручая свое настоящее музейным гидам, здесь нет и в помине; еврейское прошлое – это не совершенное прошедшее, отданное на милость туристам, а просто-напросто прошедшее в настоящем.

Только так может быть положен конец этому взбесившемуся дискурсу под именем антисемитизм. Если номиналистически эвоцируемый и семиотически опекаемый антисемитизм post rem играет роль нечистой силы еврейства, то антисемитизм ante rem, стало быть не как номен, а как реальность, есть необходимость еврейства. Подобно тому, как теологический Бог Библии не может обойтись без Супостата, так и еврейство не способно существовать без юдофобии.

Ненависть, хотя и тягостна, но перспективна

«Наиболее энергичное средство понять значимость какой-либо идеи, это устранить ее и показать, что мир сделался без нее.» Итак: мы устраняем антисемитизм из еврейского мира, и видим, что от этого мира тогда остается. В то время как оболваненные либерализмом европейские народы горят желанием упразднить национальное во имя человеческого; в то время как названные народы во имя этой возвышенной цели не брезгуют никакими средствами, ни даже поощрением свального греха и содомии, евреи остаются единственным народом, способным блюсти верность себе, своему прошлому и будущему. Необратимость антисемитизма оказывается, таким образом, условием его вступления в силу; антисемит сегодня – это тот, кто относится к еврейским святыням так же, как и к своим собственным. Когда в Нью-Йорке на выставке современного искусства выставляется образ Божьей Матери, изгаженной слоновьими экскрементами… (я дальше переписывать не буду – то же самое у leonid_b недавно высказано, про погром в сахаровском музее и суд, про художников и защитников веры – И.-П.)

Парадокс Агасфера, получившего вид на жительство: остается лишь вспомнить старую еврейскую поговорку: «Кто не верит в чудо, тот не реалист»

Сионизм – реванш еврейства, его романтизм и опоздавшая на тысячелетия юность. Это – мечта практиков, химера здравомыслящих. Трезвые и взвешенные современники смеялись над сновидцем Герцлем, пытающемся реализовать невозможное. Невозможное Герцля – мир, в котором мы живем.

Освенцим… В абсолютно релятивизированном мире современности, где любая другая святыня может быть опоганена со ссылкой на свободу мнения и право на творчество, этот абсолют предстает абсолютом как таковым. Освенцим – единственный санктуарий, которому не должно угрожать никакое святотатство. Вера в Освенцим – единственное, что способно еще предохранить деморализованную публику Запада от окончательного нигилизма. Мы присутствуем при инаугурации новой мировой религии, затеняющей прежние и присваивающей себе право на иммунитет против всякого рода freedom и frivolity современности.

Индульгенция, этот поздний шедевр креативного католицизма, есть лишь либерализация и тем самым как бы рыночная легализация греха, так сказать, маркетинг греха

Если истекшее столетие еще в первой своей половине страдало от излишка истории, то позже, очнувшись после клинической смерти в реанимационном блоке США, оно страдает исторической недостаточностью. … Идущее из Америки распоряжение о finis historiae. …Америка – это не этнос, а, скорее, этос, некая экранизация отдельных библейских эпизодов глазами пуритан…

Подобно тому как роком старой просветительской Франции было навязывать миру Pax Britannica, даже и там, где она противостояла этому «миру» (трагическая судьба Наполеона, насаждавшего, по Шпенглеру, «французской кровью английскую идею на континенте»), судьбой и предназначением Соединенных Штатов Америки является глобальная карикатуризация иудейской избранности под опознавательным знаком American Dream.

Они способны еще смести с лица земли полмира, взрывая атомные и какие угодно бомбы, но нелепость их положения в том, что никто при этом не будет принимать их всерьез.

Единственный шанс Америки – прекратить историю за неумением чувствовать себя в истории.

Человек будущего узнается, между прочим, уже и сейчас не по хорошему или плохому, а единственно по американскому настроению.

Конец истории равнозначен потере чувства истории. Старый мольеровский простак, не знавший, что он всю жизнь говорил прозой, уступает место своему американскому двойнику, не знающему, да и не желающему знать, что он живет в истории.

Ибо либерализм и демократия подлежат сегодня ведению уже не историка, а исключительно демонолога. На что они, пожалуй, еще годятся, так это раздражать и доводить до бешенства других бесов, которые тем свирепее тоскуют по вчерашней изнанке вещей, чем бешеннее культивируется сегодняшняя изнанка. Видящему это не поможет уже ничто, кроме знания, или даже догадки, что Дух, не старый гегелевский Дух, которого так легко было спутать с одним героическим всадником, а новый, еще не узнанный, ввиду тупика, грозящего творению, прибегает к хитрости упразднения Себя из мира, чтобы продемонстрировать одуревшим двуногим, чем мир сделался без Него.

Желая быть реалистами, мы верим-таки в чудо: в то, что расслабленный европеец расчихается-таки в самый торжественный миг поминок по себе. Эмиль Людвиг: «Я хоть и не считаю евреев солью земли, но наверняка они являются перцем Европы».

Ладно, все. Автор устал. Он, кстати, во всем прав. Только как-то не так прав…
Tags: books5, ethics, ethnography, history5
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 44 comments