Category: литература

geo

Художественную литературу

я читаю с некоторой надеждой - в отличие от прочего. Там низкий порог вхождения. Не нужно тратить пустые годы, не нужно оглядываться на мнение сообщества, которое всегда тормозит и всегда искажает. Человек может выложиться и сказать то, что считает нужным.

Почти всё, что я читаю, смысла не имеет. Но случайно две книги образовалось разом. Попались подряд, хотя между собой, наверное, ничем не связаны. Незаурядные книги. Думаю, можно потратить время и попробовать их прочесть. Хотя в некотором отношении книги как музыка... Музыка ловит внутренний ритм, который даже не в сердцебиении, а в сплетении желаемого ритма дыхания и эмоций. Она почти индивидуальна, так что мелодия, кажущаяся прекрасной одному - бессмысленный лязг для другого. Музыкой нет смысла делиться - она звучит, только когда к ней добавлен слушатель, и если нет способа добавить себя - так зачем эти ссылки.

С книгами почти так, и я совсем не уверен, что понравится. Я поэтому редко рекомендую что-то художественное. А тут - неожиданность: смотрите, как удивительно - настоящие книги. Одна: Марина Аницкая. Онтологически человек. Она, кажется, появилась еще в 2015 году. А другая тоже, кажется, не новинка - Эдуард Веркин, Остров Сахалин. Кажется, 2018 года.

Авторы умелые, но ловушки собственного мастерства избежали. Это удается немногим - умеющих писать пьянит власть, и они пишут посильное себе. Мне читать посильное им скучно, такое я закрываю очень быстро. А эти старались сделать непосильное. Может быть потому, что читал подряд, они по строению кажутся похожими. Там сначала автор прыгает вверх очень высоко и мне остается лишь восторженно смотреть: настоящий текст! настоящая история! А потом у обоих - ... Ну, не то чтобы срыв, скорее - они делают что умеют. Писатели, они владеют ремеслом. К сожалению, середина провисает - там только литературное мастерство. Потом... авторы незаурядные, понимают - к концу надо прыгать, иначе всё будет бессмысленно. Они пытаются.

Не получилось у обоих. Но, в отличие от книг, о которых не надо упоминать, об этих вполне можно говорить и их стоит прочитать. Хотя, как мне кажется, авторы не справились - обоим не хватило дыхания. Человеческой мощности. Писательского мастерства, воображения, точности образов и прочей такой штуки обоим хватает, всё, что положено делать крупному писателю, они делать умеют (в отличие от многих многохвалимых и несоразмерно часто упоминаемых). Так что со "способностями" проблем нет, и таланта хватает. Не хватило человеческого содержания.

Очень жаль. Настоящие книги. Могли б быть. Редко встречается такое, я уж и не помню, когда в последний раз так радовался. А, вспомнил - последний раз, когда Шмаракова читал. Но там совсем другое дело.

В общем, это чрезвычайно обнадеживающие неудачные попытки. Почти полетели, надо же...
geo

Девичий рассказ

Все эти девочки из сказок, заблудившиеся в лесу, съеденные волками, похищенные ведьмами. Что такого было у них дома (у них в голове?), что они искали в темноте спасения?
- Зачем ты пришла ко мне, милое дитя? - спрашивает ведьма, торопливо пряча за спину обглоданное ребрышко.
- Чтобы ты помогла мне примириться с собой? - вопросом на вопрос отвечает дитя.
Ведьма кивает, растапливает печь. Девочка не очень и против.

https://re-nen.livejournal.com/336346.html

Книга называется "Рукописный девичий рассказ". 2002 года. Там составитель (С. Борисов) решил это дело изучать. Наотыскивал девичьих этих самых рассказов и дневников и сделал сборник.
Читал я, конечно, с содроганием. Но - надо себя заставлять.
Что там - понятно. Выдуманные истории, письменный девичий фольклор. Истории про любовь, счастливую и несчастную.
Это понятно. А что непонятно?
Из сопроводительных текстов можно понять, что это дело началось в 1950-е годы. До того не было, не было в 30-е, 40-е. И в 20-е не было. Проводит аналогию - всякие альбомы, в которые дамам писали стихи в XIX в. Это аналогия, но легко видеть - совсем не то же самое. То есть в XIX в. такого не было. Так считает составитель, который пытался съесть собаку на этой теме и найти исторические корни. Он искал, но не нашел - судя по рассказам, интервью и прочему, до 50-х девочки так не делали. Потом девочки стали это делать.
Массово. Это делали очень многие. Стали авторами фольклора, писали в тетрадки, передавали подругам, иногда это дело широко ходило в классе - конечно, только среди девочек.
Закончилось это, как я понимаю, с приходом массового интернета.
Но, вроде бы, не бесследно. Я совсем плохой знаток сети, и понятия не имею, какие есть такого рода профильные ресурсы и что делается в каких-нибудь сообществах соцсетей. Но я видел фанфики - там много больше половины женских и очень многие - в точности "тот самый вкус". Ну и среди женской фантастики, всех этих любовных романов, весьма много очень похожего - пишут, конечно, уже не девочки, не школьницы, постарше и весьма, но с тем же пылом, умением и целями.
Вот. Интересны цели.
Есть тем самым вид литературы, созданной потому что надо. Потому что такая литература нужна (девочкам, а может, и кому постарше). Причем до середины ХХ века ее не было. То есть работали какие-то способы удовлетворять ту потребность иначе? Там есть длинный хвост рассуждений, почему это именно письменная традиция, а не исключительно бесследно-устная, и что даже следов такого рода хоть устной, хоть письменной литературы до середины ХХ не было.

(c) zh3l
Collapse )
geo

Неинтересная жизнь

Читал книгу воспоминаний, длинный отчет о десятках лет жизни. Странно было, что при всей подробности изложения там было совершенно пусто. Самые интересные события оборачивались пустотой перечислений, и ни другие страны, ни чудесные ландшафты не способны были оживить эту жизнь. Вот Португалия - в отеле кормят очень вкусно. Вот Таджикистан - там есть приятнейший, замечательный человек, имя-отчество. Вот Япония, Алтай и Франция - их не отличить, везде имя-отчество, прекрасные люди. Никто не охарактеризован - ни одной индивидуальности, там только вежливо-приятные прилагательные, ничем больше бесконечные Василии Никифоровичи не отличаются от Семенов Павловичей. Длинная жизнь была, двадцатый век и двадцать первый вот уж сколько, и все эти годы - как марево: там было очень вкусное блюдо из фасоли... там был профессор Степан Кондратьевич, замечательный человек. Человек перечисляет книги, которые ему запомнились и произвели впечатление. Ни об одной не сказано ничего о содержании - только автор и название, иногда издательство и вид переплета. То, чем запомнились... Конференции, путешествия, заграничные поездки, экспедиции, увольнения и поиски новой работы - и ничего совершенно. Но эта пустота ведь не хочет быть собой - всё собрано, вспомнено, любовно приведены имена-отчества, места и названия учреждений. Это в самом деле мыслится как некие важные воспоминания о целой длинной жизни - при том, что живого слова нет.

Я лишен умения воспринимать такие книги, и эти "факты" просыпаются мимо глаз, крайне тоскливое чтение. Я бы считал, что это у меня "правильное" мнение, объективное и книга в самом деле скучна, если б не один коллега, который вырвал у меня из рук случайно увиденную эту книгу, читал ее упоенно неделями, восхищенно говорил о ней, делал обширные выписки и все не мог успокоиться - какая великолепная интереснейшая книга. То есть представления об интересном вот настолько различны - то, что мне представляется квинтэссенцией тоски и бессмысленности, для находящегося рядом человека - восторг и упоение. Он смакует детали, восхищается - чем? Да тем же. То блюдо из фасоли вкусное. Тот Николай Петрович действительно в тот год там был и он в самом деле Николай Петрович. Ничего более - восторг интересующегося относится не к чему-то, что я не заметил, не к скрытым достоинствам, а именно к самому телу скуки. Ему именно это интересно - эти перечисления, детальки. Факты. Любовь к фактам? Это она?

Мой интерес выглядит совсем иначе - и я обязан считать, что для кого-то другого он пуст и ничтожен.

Я помню пьяного каталу в аэропорту Владивостока, который, обыгрывая транзитных пассажиров, Collapse )
geo

Нам пишут из Янины: что приносит Скандинавия?

Мне пришло сообщение через ЖЖ:
> > Добрый день. Вы не думали в продолжении темы культурного влияния современной Японии, вбросить такое же про другие регионы?
> > Их, в общем-то, немного, чтобы были не на слуху, но может Скандинавия? Там много всего, незаметного, вроде, но влияющего на современный мир. В основном, конечно, это Швеция, но не только.
> > Просто перечнем: "шведский социализм", движение неприсоединения 70-80-х годов, жизненный минимализм, ИКЕА как культура жизни, Нобелевская премия, ремни безопасности, АББА и вся американская массовая музыка, Nokia 3310, Швеция как самая "американская" страна континентальной Европы, Ингмар Бергман, Улоф Пальме, уникальная детская литература, мрачно-нордическая культура Норвегии (Мунк, Ибсен, A-ha, Ю Несбё, Вигеланд).
_______
Почему нет. Но я сейчас по горло без энергии. Отыскиваемые крохи вкладываю в работу, чтобы она совсем не встала. К тому же вот прямо сегодня прислали новую статью по Африке, надо разбираться, чтоб этой Танганьике... А вечером мои крохи съедает шестнадцатый век, хотя я всё равно в него уже не успею.

Я ответил автору послания, чтобы написал он. В ответ: "Я если напишу, у меня же ни охвата, ни нужной аудитории, это же в никуда".

М-да. Слушайте, аудитория, давайте вы сами?

Но я бы - по своей манере - тему размыл. Итак, северная Европа. Прежде всего - охваченная северными морями и теплой Атлантикой область обитания германских народов. Викинги... Эта обыденная жизнь, когда то ли ты кого-то режешь, то ли тебя режут, а в общем ничего знаменательного за те годы не произошло. Избыточность души: людям тесно в жизни и из них проступает особенное душевное качество: мужество. Вы можете думать, что такое же было где угодно, что бандиты и пастухи - хоть гаучо, хоть мегарцы - одинаковы. Но посмотрите саги - это совершенно особенный дух.
И вот из этого мира двух Эдд Скандинавия вплывает в Новую историю. Рядом отыскивается чуть не последний европейский эпос, Калевала. Появляются какие-то династические заботы, и эти вольные бонды режут друг друга уже не просто так, а за кого-то. Тут с ними одновременно случаются Стриндберг, Ибсен и ХХ век.

В мир входит большая шведская литература - что она говорит? Много чего, конечно, и перечислять темы было бы даже и странно. По крайней мере - холодно (у меня пока не топят). Конечно, это охвостье огромного европейского художественного процесса, но смотрите: одна из главных тем там - женская. Запоминающиеся женские образы, то ли ненавидимые, то ли незабываемые, а только - оттуда. И в самом деле, как за занавеской: что там можно вычитать - всегда как-то подсознательно, то ли во сне, то ль в бреду. Так странно. Их древняя история - явление мужества как душевного избытка. Их голос в истории модерна - указание на странный, почти невидимый женский образ за занавеской.

Послевоенные годы, весь мир выпугивается с помощью СССР под ноги США, разделение надвое с помощью удобного пугала - а тут социализм. Мир рвется в потребление, а тут минимализм. Музыка... Ну, сообразите, что написать.

Швеция - самая американская страна Европы? Сравните с Польшей. Есть разница, они по-разному американские. Кино...

Всё, холодно. Время ставить вопрос. Какой вопрос? Ясное дело: что именно несет в мир Скандинавия? Не группы товаров, не поп-музыка поименно ансамблями, а - смысл. В мире есть скандинавское влияние - может, не самое мощное, но уж точно заметное. Что это за влияние? Если бы я был в Танганьике (чтоб её...) или в России - как сквозь серый шум глобализации доносился бы до меня смысл Скандинавии?

Как что? Как "зеленая тема"? Берегите природу? Хотя ясно, что уже не сберечь. Берегите что осталось? Как предвестие социализма будущего? Равного общества равных, свободно и вместе живущих? Как незакрытый оазис германства в современном мире - пока оглушенная Германия всё ещё спит? Как что эта Скандинавия, что она делает?
geo

* * *


Если у теории есть "пламенные адепты" - она неверна.
https://nomen-nescio.livejournal.com/2114605.html


В литературе, как во всех классических искусствах, эстетический факт воспроизводим легко и самым естественным образом. Писатель почти всегда доставляет стабильное удовольствие; понравилась одна книга, захотелось "такого же" - пожалуйста, читай всю библиографию. Есть исключения, авторы одного неповторимого фокуса, но в основном правило хорошо работает. В кино легко тиражируются только низкие удовольствия. Писатель может писать всю жизнь в одном ключе и оставаться достойным автором; в кино попадание в массовую аудиторию (единственная гарантия экономической целесообразности) почти всегда требует от режиссера долю пошлости (намеренной или невольной адаптации под массовый вкус). Качество, в двух смыслах этого слова, в кино почти не воспроизводится.
https://nemuri-neko.livejournal.com/727784.html
Collapse )
geo

Редкого качества книга

Захаров А.А. Муравей, семья, колония. 2018.
Переиздание интереснейшей книги. Автор - один из крупнейших мирмекологов мира, и можно читать книгу ведущего в своей области ученого мирового класса - а как часто бывает едва перевод, а то и ничего...

Казалось бы, тема очень известная. Но, если поговорить, выясняется - большинство все же не знают того, о чем речь. Они знают привычный набор фактов и теорий - не замечая, как в это привычное знание проникает совсем новое, выясненное десять лет назад, три года, год... Книга неспешно-академическая, кажется, лишь уточняет. Вот социальные насекомые. Живут семьями, это понятно. Вот кроме размножения самих насекомых - как это в обычае у муравьев, вылетают самки с самцами. спариваются, потом... в общем, пытаются основать колонию. И наряду с этим - размножение муравейников. Различают деление, почкование и фрагментацию. Это разные способы (пополам, маленький отводок уходит, муравейник делится на колонны - это совершенно разные вещи).

Вот семьи полигинные и моногинные - ясное дело, по числу владычествующих самок. И в полигинных живут также приемные самки - в одиночку основать колонию крайне трудно. И никто не убирал естественный отбор... Из родимого муравейника самки вылетают часто недокормленные, худющие, жировое тело самое чахлое. Не поднять такой самостоятельное основание гнезда - ей же надо норку вырыть и класть яйца с рабочими, десятками. пока поднимутся первые рабочие и будут добывать что-то снаружи - то есть она очень много чего сделать за счет внутренних запасов, а если худая - как? никак. У нее один шанс - социальный паразитизм. Прибиться к большому гнезду с сотнями самок, приткнуться сборку в галерейке - рабочие будут кормить, яйца ее потащат в яйцевые камеры, личинок выкормят, в общем, будет жива вместе с потомством - в составе огромного муравейника с сотнями самок, которые одни - родные, из этого же гнезда, другие - чужие, приемные, третьи - вообще другого вида. А что делать? Жить надо. и разные виды составляют один муравейник, и рабочие разных видов трудятся вместе под одним куполом. Иногда у муравьев виды - это нечто менее фундаментальное, чем семья.

И вот, от самого элементарного деления - от моногинных и полигинных семей мы за абзац продвинулись к терпимости семьи к чужим самкам. других гнезд, другого родства и племени, а раз такая терпимость - семья растет, громоздится, делится. И образуется федерация.

Это уже не семья. Это сотни муравейников Collapse )
geo

Гамлет Иванович

Расскажу, пожалуй, одну историю. Это "невыдуманная" история. Как любая такая история, она "наблюдалась" - насколько это вообще может быть видно. Конечно, полно субъективных трактовок и предположений - как всегда в жизни и бывает. Мы же видим по сути привидения, сотканные из наших представлений, а реальных людей за этими мятущимися полотнищами фиолетового цвета видно с трудом и только при ясной погоде. Однако, с этими оговорками, - это "истинная правда": так оно и было.

Случилось это давно, еще в Советском Союзе, в одном южном портовом городе. Красивая пара: чуть за сорок. Он - капитан дальнего плавания, по советским меркам - ого-го, при этом высокий, красивый, мужественный. Она - красавица. Стройная фигура, очень длинные пышные черные волосы. Выглядела очень молодо, какие сорок - едва двадцать давали. Очень любили друг друга. Счастливый брак. Сын, взрослый уже, дохаживает последний год в школе.

И вот в сорок лет она сошла с ума. Очень капитально. Были периоды относительной ремиссии, вроде бы просветления, а потом усугублялось. Она воображала себя героинями драматических историй, которые когда-то читала. Дама была с высшим образованием, так что - Офелия, Дездемона и так далее. Кэтрин Эрншо. Воображала всерьез, то есть вела себя как соответствующая героиня, и чувствовала так, и игра её была искренней: она была уверена, что она - Офелия. Лечили так и эдак, долгие месяцы была в сумасшедшем доме, лекарства, гипноз, не знаю, что там еще. Лечили, но ничего не помогало. В своем ролевом состоянии она ни с кем не контактировала - все были пустые, незначащие люди. В том числе сын. Она на него не реагировала - ну, какой-то подросток, пустое место, так что маму он потерял.

Реагировала она только на мужа. Из всех людей. И реагировала сообразным ее расстройству образом: обращалась к нему из глубины личности тех героинь, которыми она в тот момент болела. То есть - как Офелия. Обращалась к нему репликами из перевода Лозинского... Как уж там у них дома было, понятное дело, не видел никто. А в те периоды, когда она в сумасшедшем доме была - он к ней каждый день (если был не в плавании) приходил. И она выходила к нему, во двор. Он приходил, в белом кителе, с цветами. Он, конечно, был капитан, но, однако... Как бы сказать. Звали его, допустим, Иванов Иван Иванович. Конечно, высокий, капитан, но ведь просто Иванов. Как все. А к нему выходила Офелия. Или Дездемона. И он должен был по её виду, походке, первой реплике угадать, кто она. Если он ошибался, если - с её точки зрения - говорил что-то не то, она убегала. Вернуть ее было невозможно, истерика, билась, в общем - невозможно. Если чуть не угадал - всё, убежит, и потом несколько дней не показывается. И вот он стоял с цветами во дворе, и пытался с полуфразы угадать, как ему себя вести и что отвечать. И выдавливал из себя ответные реплики. Реплики Гамлета.

Надо было видеть его лицо. Она ведь его практически не видела - болен он, устал, что с ним, с Ивановым. Она не помнила, что он её муж, что у них сын. Она говорила с Гамлетом. И - большое счастье - хоть так согласна была с ним говорить. А он продавливал лицом стекло своей роли и пытался сквозь судорожно вспоминаемые реплики докричаться до нее. Если мог - ходил к ней каждый день, без пропусков. Не мог без неё, не мог не видеть. И выдерживал - каждый день приходил и старательно вспоминал по обмолвкам и репликам её - что он должен отвечать, чтобы она не убежала и он мог бы ещё несколько минут её видеть. И вот пока он её во дворе ждал, лицо у него ещё держалось, а когда по своей роли он ей отвечал... В театре я такого не слышал.

Сын к ней не ходил, у него сил не было такую мать видеть. Закончил школу и уехал учиться. Она так несколько лет жила, всё дольше пропадая в сумасшедшем доме. Потом умерла, в сорок с небольшим. Муж больше не женился. К нему клинья подбивали и красивые, и богатые - нет. Один старел.
geo

Кароший люблю, плохой - нет

Уже много лет идет изучение понятий - их значения и истории. Эту область часто называют концептологией, и там масса работ на английском-немецком-французском, а теперь и на русском языках. За двадцать лет вышло несколько очень известных толстых монографий, словарей понятий. Постепенно оформились правила игры - как следует работать в этой области.

Первым делом исследователь создает предмет, с которым он будет работать. Чтобы создать предмет концептологии, надо создать выборку. Можно, скажем, взять все случаи, где некий концепт встречается в определенным образом маркированной литературе - например, как слово "свобода" используется в древнерусских летописях. Или можно взять выборку через поисковую машину в интернете - допустим, взять все вхождения слова "воля" за десять лет в поисковике Яндекс и с полученной тьмой страниц что-то сделать. Или можно взять тысячу респондентов разного социально-демографического положения, то есть мужчин, женщин, детей, горожан и деревенских, - и опросить их на предмет ассоциаций с каким-то словом, например, со словом "право".

Можно по-разному поступать. В каждом случае создается предмет, изучая который можно делать выводы о концептах. Выводы могут оказаться скучными - например, какой-то концепт имеет единственный и хорошо понятный смысл, и все его примерно так и понимают, ничего нового. Это будет правильное скучное исследование, в котором нового не найдено. Или может оказаться, что какой-то концепт в последнее время приобрел новые нетривиальные значения, и сейчас чуть не большинство его употреблений - в новом смысле, а это было не известно и даже еще не вошло в словари. Эта ситуация - успех, найдено нечто новое. Это может иметь практическую важность - надо, например, учитывать это в разговорах о политике. Иначе люди делают сложные щи, слушая речи, обращенные как бы к ним, а по сути ни к кому.

Так что концептология может быть страшно интересной, может сообщить об изменении значений в современном языке, и надо учитывать, что подсказывает язык своим людям. Перевод политических концепций на новый язык - совсем не беспроблемная вещь. Слова ведь невозможно перевести. С языка на язык переводятся только и исключительно смыслы. И вот, переводя смыслы, переводчики ищут слово (слова) которыми можно правильно и понятно отобразить смысл из одного языка в другой. Поэтому надо следить за концептосферой - в концепты могут входить новые смыслы, могут исчезать старые, а некоторые смыслы из других языков могут вообще отсутствовать, нет для этого слов. Тогда приходится не использовать готовое слово или стандартный оборот, а писать объяснение - что означает некое слово другого языка, то есть приходится строить какое-то понятие с нуля. Оно будет новым для данного языка.
Collapse )
geo

История лица и создание мира

Есть такая мысль: прежде рассказываемое было прежде всего историей. Это отображалось в литературе, в кино, это имело следствия в других искусствах. Важно, что как бы прототипом, общим знаменателем множества текстов была некая история. У нее начало, продолжение, конец. Она начинается почти из ничего, продолжается-расширяется и потом сходится к какому-то концу. Поскольку это история имеется нечто история - чего. Это человек, или сообщество людей, или что-то еще - чью историю рассказывают. Этим указан интерес: интерес читателя - к истории. То есть то, что за границами этой истории - не интересно, не входит в этот роман, в это изложение.

В последней трети ХХ в логики заинтересовались "созданием миров", - и вряд ли по этой причине, не из-за философии, но рядом с ней изменилась литература. И кино, и другие искусства - там вместо истории возникло "создание миров". Там ведь совсем иная штука. Внимание обращено к данному миру. Миров много - можно выбрать. Одни не нравятся - и в них не заглядывают. Другие нравятся - и в них интересно всё. Там нет некой линии, одного развития, которое вызывает интерес зрителя. В этом мире по вкусу всё - поэтому рассказ может ветвиться, можно посмотреть до его начала, можно - после, можно смотреть на то, что было где-то в то же время или вообще в другое время - но в этом мире.

История есть последовательность картин. Там к каждой картине добавляется еще "оператор" - место в последовательности, причем может быть несколько последовательностей - одно дело хронология, другое - некая логика, третье - порядок изложения, в котором это становится известно. Так что, кроме самих картин, сменяющих друг друга, надо держать в голове несколько нитей, в которых эти картины различно пронумерованы, и это меняет смысл - а смысл виден не в картине, а только в последовательности картин. Мир, в общем, один - так это говорится (хотя никто не мешает говорить, что там разные миры). То, что мир один - обеспечивает возможность встретиться с чем-то принципиально новым. То есть стилистическая общность героев некой истории может разрушаться и нарушаться - встречами с героями иных историй, с принципиально другими персонажами. Именно то, что архетип изложения - история, а не созвездие миров, создает возможность принципиальной новизны. В историю могут проникать иномирные явления. Скажем, люди с характерами, чуждыми героям данной истории.

Создание миров создает иную ситуацию. Объединяющее качество можно назвать стилистическим единством. Кроме него, ничего не требуется. Можно не держать разные последовательности, не помнить смыслы-замыслы. А можно помнить. У нас свобода. Но интерес ведом общим стилем этого мира. Можно врисовывать в мир разные узоры - можно вставлять мини-хронологии, можно делать сложные фигуры параллельных соотнесений. Можно. Но картина самодостаточна. То, что миров много, а единство обеспечивается стилистической общностью, гарантирует, что приниципиально неизвестных в мире не встретится. Там могут быть антагонисты, враги, самые страшные противники. Но это - как советское и антисоветское, всегда в одной плоскости. Там гарантированно снижен уровень чуждости. Стилистическая общность мира образует общий окрас персонажей, задает контрастные цвета, гармонии и антагонизмы - и это единство не будет ничем нарушено - потому что все стилистически иные находятся в других мирах. Можно, конечно, делать окрошку из героев разных миров, но это всегда будет отдавать запахом пародии.

Литература (и прочие искусства), и кино, и что угодно - проэволюционировали, перешли (и переходят) из мира историй в мир миров. Интересно, что это значит. Это - массовое изменение вкусов, изменение устройства читателей - причем как всех вместе, так и каждого в отдельности. На языке предъявляемого продукта это формулируется сказанным образом (от истории к созданию миров). А как это говорится на языке, описывающем устройство читателей? Что развивается, отталкивая для своего прыжка нечто иное, опорное - что возвышается за счет деградации строения литературы, теряющей сюжет и композицию, ценностную структуру и психологизм - и получающую красивые картинки, которые в множестве вариаций готовы представить то, что уже понравилось.
Что это, что возникает - за счет того, что вот на глазах дохнет?